Царица Анастасия

Ирина Сотникова, повесть

Сон был не то, чтобы кошмарным, но достаточно неприятным. Анечка видела бетонный серый забор, мокрую от липкого осеннего дождя землю и высокую ржавую бочку с темной коричневой водой возле забора, а в ней спелёнатое по рукам и ногам существо, стоящее в воде прямо, словно мумия. У существа было лицо Анастасии — очень красивое, чистое, безмятежное, какое-то упокоенное, без кровинки. Казалось, существо спит.

Но ниже пояса, в воде, существо было мертво — Анечка ясно, как это бывает только во сне, увидела сквозь серые пелены, обернувшие тело, чёрную разлагающуюся плоть.

И это было непонятно: как же оно ещё дышит? Проснулась она с бьющимся сердцем и сразу подумала об Анастасии. Неужели это конец?

***

Анечка Евтушенко была профессиональной журналисткой — официально работала в одном издании, неофициально подрабатывала ещё в трёх. Денег хватало, но копеечные выплаты мало компенсировали ее моральные затраты.

Каждый материал надо было «добыть» — объясниться по поводу аккредитации, если таковая была, выслушать недовольную отповедь замученного организацией мероприятия пресс-секретаря, выклянчить спонсорскую помощь на издание, от которой — небольшой личный процент, а потом, уже ночью, — «наваять» текст.

На самом деле, Анечка Евтушенко — полукровка по происхождению и космополит по убеждению — готова была работать вот так бесконечно долго, потому что ей нравилась ее беговая жизнь. И сама она себе нравилась в джинсах, туфлях-мокасинах и сумкой через плечо.

Вот деловые костюмы она категорически не любила: их строгие линии делали ее невысокую фигуру с пышными формами гротескно скованной. Какой бы важности ни было мероприятие, комплексы по поводу разреза на юбке, морщинистых складок у основания рукавов и распирающей лацканы пиджака объёмной груди — пятый размер не шутка! — занимали все ее мысли. Было уже не до работы — скинуть бы тесные лодочки с гудящих ног.

Впрочем, она не собиралась становиться главным редактором издания и привыкать к деловому стилю — разве что под старость, когда бегать по городу станет невмоготу.

Не привлекали ее пока и большие деньги, на которые, как она была убеждена, придётся обменять свою независимость. Она любила свободу, гордилась ею, наслаждалась возможностью самостоятельно кроить рабочий день на разноцветные лоскуты-отрезки, в которых находилось время и для чашки кофе с сигаретой на бульваре, и для выставки подруги-художницы — просто так, и для встречи с бывшей сокурсницей, тоже журналисткой, — между делом, и снова — для работы.

Так продолжалось до тех пор, пока ее в один момент не уволили за то, что в статье не было указано новое звание депутата горсовета, любезно согласившегося ответить на пару вопросов.

Начался грязный газетный скандал, депутат потребовал извинений, отказался спонсировать издание, обвинил Анечку чуть ли не в клевете, и ее быстро убрали из «рядов», дабы не компрометировать издание.

Она тогда с горя выпила полбутылки коньяку, два дня мучилась жестоким похмельем, и, поправив здоровье ромашковым чаем, замешанным на сочувственных причитаниях сердобольных бабушки с дедушкой, устроилась с горя воспитателем в частную школу.

Ее досье изучили тщательно, подрабатывать журналистикой запретили, нагрузили дополнительными заданиями в виде литкружка и школы юного журналиста с выпуском еженедельной стенгазеты, и вскоре Анна Станиславовна о своей бывшей профессии и думать забыла.

***

Работать с детьми было тяжело.

Двенадцатилетние нимфетки из богатых семей встретили пухленькую смешливую Анюту — в скромной прямой юбочке до колен и собственноручно сшитой блузочке в мелкую полоску — в штыки. С ними надо было обходиться уважительно, потому что любая из них могла пожаловаться директору на грубое обращение.

Но сами они развлекались, как хотели. Могли устроить групповой стриптиз перед единственными тремя мальчиками, которые держались обособленной кучкой и чуть что — сбегали на спортплощадку гонять мяч.

Могли начать громко петь или декламировать стихи на английском. Причём, исключительно классику — Бёрнса, например, или Шекспира, демонстрируя образованность, свойственную юной элите.

Могли, не обращая внимания на воспитательницу, бурно обсуждать украшения, новые телефоны или внешность молодого учителя литературы.

Анечка промучилась месяц — весь испытательный срок, потом махнула на всё рукой в надежде, что ее скоро уволят. Но вежливый интеллигентный завуч тихим голосом сочувственно объяснил ей, что воспитателей нет и ее не уволят, поэтому пусть справляется как может.

У него самого в этот момент на усталом, покрытом мелкими сухими морщинами лице было написано такое страдание, с таким горестным выражением глаз говорил он о проблемах школы, за которые отвечать приходилось именно ему — давно уставшему от капризных учеников и их родителей преподавателю почти пенсионного возраста, что Анюта согласилась на время остаться.

Она совсем упала духом и свои занятия стала проводить с позиции наблюдателя: главное, чтобы никто не расшиб голову о парту или не вывалился из окна. Ей было уже не до уроков, которые должны, а может, и не должны, делать ее воспитанники. Все равно поставят зачёт, школа-то платная.

Однажды на прогулке девицы, подговорив мальчишек, понеслись на неё всей толпой в лобовую атаку — в надежде заставить Анечку позорно сбежать, уступить дорогу, ретироваться восвояси или как там ещё можно сказать?

Им было весело, они не думали о последствиях и предвкушали заплаканное лицо молодой воспитательницы продлёнки, бегущей жаловаться директору.

Но тут, видимо, проснулась в этой самой воспитательнице попранная правилами школы гордость. Когда стая шестиклассниц, громко топая и визжа, готова была сбить ее с ног, Анечка набычилась, вытянула ладонями вперёд руки и со всей силы крикнула низким голосом:

— Стоя-ять!

Нимфетки замерли и замолчали, округлив глаза, задние с размаху ударились в передних, маленький ростом Димка запутался под мышкой у высокорослой Насти и, вдохнув резкий подростковый девический дух, дёрнулся в сторону: «Ф-фу-уу!».

Девицы громко загоготали, это отвлекло их от воспитательницы, и Анечка, воспользовавшись паузой, тихо, но угрожающе твёрдо, будто и не предполагала отказа, спросила:

— Сказку хотите?

По сути, они были ещё дети, угроза на них не подействовала, а вот волшебное слово «сказка» заставило замереть их маленькие, утомлённые избытком материальных благ души, всё ещё ждущие чудес.

— Хотим! Хотим!

— Тогда пошли!

И Анюта повела их к деревянным скамеечкам, стоявшим полукругом под двумя раскидистыми платанами, чьи зелёные кроны образовали плотный шатёр.

Героем первой сказки оказался Однорукий королевич с волшебным мечом.

В следующих сказках путешествовали, сражались и попадали в разные смешные ситуации придуманные Анютой волшебные животные: Чёрная Жаба-колдун, Певчая Синица и Синий Ёж.

Конечно, не обошлось без неженки Голубой Принцессы, странствующего Принца Потерянного Леса и очаровательной Королевы-ведьмы.

Сказки теперь были каждый день, но только после выполненных уроков. Нимфетки с удовольствием стали выполнять домашние задания, две из них в конце года вышли в круглые отличницы.

Мальчишки редко играли в футбол и с нетерпением ждали, чем закончится история с Принцессой-Воином и ее пропавшим Королём-отцом.

Анечка поневоле оказалась для своих воспитанников и папой, и мамой. Девочки, месяцами не видевшие родителей, плававших где-то в большом океане мирового бизнеса, часто рыдали, сидя у неё на коленях, по своим подростковым бедам.

А потом убегали, успокоенные и счастливые.

Безоблачное счастье Анечки Евтушенко, которую теперь ставили в пример как лучшего воспитателя школы, длилось два года — до тех пор, пока на территории школы не появилась Анастасия.

***

Это был тёплый апрельский день. Мелкие облака повисли в умытом утренним холодом небе, словно трогательные белые ромашки, вышитые на синем ситцевом полотне; солнце ласково гладило щеки бархатными ладошками.

Выслушав очередную сказку, девчонки разбежались пошушукаться, мальчишки бросились с мячом на спортивную площадку, а Анечка, сидя на скамейке, стала лениво дописывать в тетрадке, лежавшей на коленях, никому не нужный план работы и всей душой наслаждаться весенним теплом.

На стоянку заехала красная длиннорылая машина, водитель вышел и, обойдя вокруг, открыл пассажирскую дверь. Оттуда появилась женщина.

Именно появилась: сначала одна маленькая ножка в чёрной туфельке на высокой платформе, затем — медленно — другая, затем она сама, поддерживаемая под локоть водителем.

Больше всего Анечке запомнилось, как эта пара шла через асфальтированный двор: приземистый светловолосый водитель чуть сзади, словно охранник, женщина впереди. Была она стройная, статная, хоть и не высокая.

Ее возраст — за сорок — придавал ей тот утончённый шарм женственности, которого так не хватает молодости, несмотря на всевозможные салонные ухищрения. Черные стриженые высоко взбитые волосы короной обрамляли узкое белокожее лицо без единой морщины.

Слегка вздёрнутый подбородок и чуть опущенные тяжёлые веки выдавали гордость собой и большие амбиции. Яркая помада, чёрный кожаный плащ, одежда в тон плащу — все это притягивало взгляд, заставляло провожать ее глазами.

«Царица, — вдруг подумалось Анечке. — Бывают же такие».

Ей неожиданно стало жаль себя — своей скромной одежды, бесперспективной жизни, полненькой фигуры и маленького роста. Ей стало грустно оттого, что никогда ей не дадут класс, как учителю, который всегда находился по положению несравненно выше воспитателя, и ей всю жизнь придётся развлекать «золотую молодёжь» на продлёнке сказками.

Апрельский день померк, крики детей стали резкими и неприятными. Анечка мысленно встряхнулась, будто собачонка, попавшая под внезапный ливень, и постаралась сбросить наваждение: «Работай, солнышко. У тебя старенькие дедушка-бабушка на руках».

Вскоре она забыла о странной женщине с ее неземным величием.

А через неделю молодую воспитательницу вызвала к себе завуч-психолог, с которой у Анюты сложились достаточно тёплые отношения, чтобы иногда посплетничать об учениках и преподавателях.

«Опять очередной загруз», — недовольно подумала она, но пошла.

— Здравствуйте, Анна Станиславовна. Как дела в классе?

— Хорошо.

Анюта села напротив, сложила руки на коленях и выжидательно улыбнулась.

Та сочувствующе улыбнулась в ответ:

— Ань, я по личному делу.

— Что, кто-то из родителей пожаловался и будут очередные разборки?

— Нет, не то. Не угадала. У нас есть родительница — учредительница известного издания, которое обслуживает одну из крупнейших корпораций юга страны. Ей нужен корреспондент в ее газету.

— А я тут при чем?

Завуч откинулась на спинку кресла и устало потёрла не накрашенные глаза.

— Скажу по секрету: ты, Аня Евтушенко, — замечательный воспитатель, и школе терять тебя как сотрудника крайне невыгодно. Но зарплату тебе никогда не поднимут, льготы не подарят, и стать директором или, на худой конец, учителем в этой школе у тебя шансов нет. То есть никакого роста. А ты — талантлива. И я как психолог нарушу профессиональную этику, если не предоставлю тебе этот шанс. Хочешь пойти работать в ее издание?

Анюта закашлялась от такого неожиданного предложения. Отдышавшись, сказала:

— Хочу.

Завуч написала ей на кусочке бумаги телефон:

— Позвони. Скажешь, что я дала тебе номер. Ее зовут Анастасия Давидовна Калиновская. Она приезжает с водителем на красной машине, ты ее уже видела.

— Спасибо.

Анюта опрометью выскочила из кабинета, зажав вожделенный клочок белой бумажки в ладони, словно пропуск в рай, и рысью проскакала к себе в кабинет, будто боялась, что ее поймают, остановят, накажут за предательство.

Там она переписала телефон в блокнот, бумажку спрятала в сумку и, наблюдая за ученицами, стала повторять про себя имя «Анастасия».

Оно звучало в ее разуверившейся душе, как музыка, и казалось, что вот теперь она — будущий журналист престижного рекламного издания — заживёт особенно яркой и замечательной жизнью.

И всё наконец наладится — и работа, и личная жизнь.

***

Первая встреча с Анастасией Давидовной прошла, как подумалось Анечке, очень успешно. Она вошла в просторный кабинет с кожаным диваном и рядом столов, за двумя из которых сидели двое молодых парней и что-то печатали в компьютерах.

Приглядевшись, Анюта узнала одного из них — водителя.

Хозяйка кабинета пригласила за просторный стол широким хозяйским жестом:

— Ну что же, давайте знакомиться…

Анечка вкратце рассказала о себе, о своём послужном списке, даже упомянула дипломы за участие в литературных фестивалях и конкурсах.

Но Царица Анастасия, как про себя окрестила ее Анюта, слушала невнимательно, ей явно было не интересно. Она теребила пальцами дорогую ручку с золотым пером, перекладывала предметы и папки на столе, потом стала недовольно поглядывать в сторону парня, который весело разговаривал с кем-то по телефону.

Вдруг вся вскинулась, словно рассерженная породистая кошка:

— Рома, сколько раз тебе делать замечания? Нельзя в разговоре с клиентом произносить слова «рекламка», «счётик» и тому подобное!

Потом обаятельно улыбнулась Анюте и доверительным шёпотом добавила:

— Тупой! Видите, с кем я работаю?

Аня оглянулась. Рома виновато втянул голову в плечи, глаза его забегали. Второй продолжал сидеть с невозмутимым лицом, и ей подумалось, что он давно заблудился где-то в дебрях сети и вряд ли слышит, что происходит вокруг.

Анастасия, перехватив ее взгляд, добавила, слегка смутившись и чуть порозовев:

— Это Жора, мой водитель и охранник… Ну да ладно, вернёмся к делу.

Они быстро договорились о том, что Анечка подаст заявление об уходе из школы и через две недели начнёт собирать номер вместе с ней, Анастасией.

Специфика работы рекламного издания была достаточно проста. О деньгах, оплате, счетах договаривалась хозяйка, Анечкина задача — записать на диктофон интервью и сделать текст.

Отнести его на утверждение заказчику тоже должна была она. Там, где доступа простому журналисту не было, Анастасия отрабатывала сама, а Анюта расшифровывала диктофонную запись с последующей доводкой в тексте под тираж.

Договорились и об оплате, которая в два раза превысила ее школьный доход.

Так началась новая жизнь Анечки Евтушенко — в богатом издании, с посещением фуршетов, презентаций, аккредитацией на пресс-конференциях высокого уровня — политиков, звёзд эстрады, банкиров и бизнесменов.

Царица Анастасия очень понравилась Анюте. Была она весела и находчива, обаятельна сверх меры, щедра и отзывчива, добра и заботлива, словно мать. Анечке, привыкшей в ее нелёгком журналистском труде отбиваться и от своих, и от чужих, такое отношение показалось странным, не соответствующим иерархии «хозяин-работник».

Удивительным было и то, что царица Анастасия и сама оказалась блестящим журналистом, писала легко; именно у неё Анюта научилась выстраивать качественные рекламные блоки.

К тому же, новая должность потребовала ознакомления с работой коммерческих структур, и скоро Аня стала хорошо разбираться в бизнесе — малом, среднем, большом и даже коррупционном.

Она перестала удивляться, когда ее отправляли на интервью к очередной бизнес-леди куда-нибудь в пыльный промышленный район на окраину города.

Там перед ней в неприметном блочном здании вдруг разворачивалась приёмная размером с маленькую школу, в которой обязательной частью интерьера был аквариум во всю стену с заморскими барракудами и стол для конференций из натурального дуба.

Дама выплывала из боковой двери непременно в длинном одеянии тёмного панбархата с золотыми блёстками, ниспадающем с ее крутой груди рельефными складками, а рядом всегда присутствовал тихий неприметный мужчина, похожий на скромного кардинала при великой королеве.

После всего этого парада нужно было рассказать в газете о сложном житье-бытье рядового оптовика фруктовых консервов.

Как правило, храмоподобные кабинеты с густыми сумерками в углах вызывали у Анечки безотчётную тревогу, и она с великим удовольствием выскакивала в смрадный от пыли и выхлопов воздух промышленного пригорода.

Или, например, давалось задание во всех красках живописать процветающий современный бизнес одной из многочисленных подруг Анастасии, которая, рассказывая о себе, обязательно указывала, что ее муж моложе на двадцать лет, сотрудники боятся поднять головы из-за большого количества заказов, а продажи превышают оборот всех фирм-конкурентов в городе, вместе взятых.

При этом именно сейчас она торопится на частный самолёт, который вот-вот улетит, словно заморская бабочка, куда-нибудь в сторону Мальдив. И позволяет записать интервью с ней как великое одолжение.

Анечка старательно регистрировала откровения бизнес-дамы, вежливо интересовалась, из какой натуральной ткани пошит такой замечательный костюм, выглядевший на самом деле помятым, и в какой фитнес-зал эта дама ходит.

Сама Анюта — с весьма внушительными попой и грудями, пробегающая по городу каждый день по нескольку километров, чтобы сэкономить на проезде и съесть лишний пирожок, не знала, что такое «фитнес», и втихомолку посмеивалась над очередной «леди».

Почему бы этот самый фитнес не назвать тренировкой в спортзале, а молодого мужа — альфонсом?

***

Так прошло три месяца. К своей работе Анечка привыкла, быстро вошла в сумасшедший ритм вёрстки номеров по графику и школу вспоминала, как страшный цветной сон, в котором ее каждый день стремились слопать ненасытные сказочные чудовища-карлики из придуманных ею историй.

Анастасия была по-прежнему добра к ней, ругала редко, недовольство выражала мимолётным движением черных изогнутых бровей и снова очаровательно улыбалась.

Скоро Анечка стала писать всю газету — она и не заметила, как царица скинула на неё вал рукописной работы, включая корректуру, а сама все чаще и чаще стала уезжать вместе с молодым водителем Жорой куда-нибудь к морю. При этом зарплата у Анюты оставалась прежней.

Впрочем, бычку, везущему воз, всё нипочём. Больше мешков или меньше  — он силен и вынослив, он радуется солнцу и зелёной сочной траве. Главное, чтобы на бойню не отволокли.

Однажды звонок Анастасии раздался в пятницу вечером, хотя и была между ними жёсткая договорённость — в выходные не беспокоить. Она очень вежливо попросила Анюту приехать утром в офис ради срочной работы, которая будет оплачена по двойному тарифу. Та согласилась.

Войдя в залитый солнцем кабинет, она увидела свою начальницу в весьма странном виде — без косметики, с опухшими глазами и губами. Сначала поговорили не о чём. Анечка ждала, когда ей выдадут очередную порцию срочных заданий.

Но царица Анастасия вдруг свернула разговор о работе:

— Знаешь, милая, у меня совсем нет подруг…

Казалось, она вот-вот расплачется. Анюта сделала круглые глаза:

— Анастасия Давидовна! А у кого я постоянно беру интервью? Да я уже сейчас могу назвать пятнадцать дам, которые вас просто обожают!

— Беспечный, наивный ребёнок! — Анастасия горестно вздохнула. — Я им делаю рекламу вполцены.

Анечка, хорошо знакомая с затратами на тираж, удивилась:

— А кто же тогда оплачивает глянец на первой и последней страницах и цветную печать?

Анастасия закурила, задумчиво затянулась, будто улетела мыслями куда-то в прошлое.

— Мой главный спонсор — президент корпорации «Таурус Плюс». Просто в своё время меня очень удачно порекомендовали, и я не упустила свой шанс.

— Так он ваш близкий друг? — Анюта смутилась своего вопроса и покраснела.

— Если бы! — Анастасия махнула рукой, разгоняя дым. — Все намного хуже. Мой близкий друг — водитель и охранник Жора. И он меня вчера послал подальше.

Она вскинулась, будто хотела бежать к нему, и снова потухла.

— Представляешь, меня! Его единственную благодетельницу и спасительницу! Я же оплатила его долги!

Ее глаза — крупные, с поволокой, глубокого чайного цвета, опушённые короткими густыми ресницами, — снова стали влажными.

Анюта закурила. Ей хотелось спросить, при чём тут она, наёмный работник? И вместе с тем, она прекрасно понимала, «при чём».  Теперь она и есть те самые пресловутые «свободные уши», которые будут терпеливо выслушивать любые откровения.

«Жаль, выходной накрылся и денег никаких не будет», — с тоской подумала она.

А царица продолжила:

— Машина у него, поехать мы с тобой никуда не сможем. Но я хочу попросить тебя побыть со мной до обеда, я живу недалеко. Мы хорошо пообедаем, покурим… Соглашайся.

И Анечка по своей наивности согласилась.

Так началась новая эпоха в ее жизни — служанки-наперсницы при царственной хозяйке крупного рекламного издания.

***

Как выяснилось позже, царица и ее молодой любовник ссорились постоянно, и от этого напрямую зависело и царицыно настроение, и финансовое состояние газеты.

Если Жора — бывший боксёр, человек недалёкий и простой во всех отношениях, — был недоволен отказом в деньгах или сексе, они ругались до рукоприкладства. Царица напивалась, пряталась дома несколько дней, и вся работа валилась на Анечку.

При этом та обязана была с ней курить на балконе и в течение нескольких часов выслушивать весьма мерзкие откровения о ее жизни с Жорой. Анюта маялась, пыталась убежать за компьютер, ссылалась на плохое самочувствие.

Но царица была непреклонна: свою долю жизненного сока она из молодой сотрудницы выпивала и отпускала только тогда, когда та одуревала от дыма и пустых разговоров о непонятых и неоценённых безграмотным Жорой талантах Анастасии.

Допущенная в святая святых — личную жизнь царицы — Анечка вскоре взяла на себя контроль за вёрсткой газеты и работу с дизайнерами.

Царица только просматривала сигнальный выпуск, соглашалась или что-то подправляла. Что-что, а свой профессионализм она не теряла даже в состоянии глубочайшей депрессии.

Если брутальный Жора был в хорошем расположении духа, они уезжали отдыхать, вместе появлялись на фуршетах и презентациях. Анастасия снова королевствовала и рассказывала, какие у неё большие связи, что вполне соответствовало истине, а Жора как тень маячил за спиной и молча наблюдал за ее флиртом, чтобы дома обвинить в грехопадении.

Газетой она заниматься практически перестала. Денег на счету издания становилось все меньше: у Анечки связей не было, а рекламные материалы, которые она находила сама, были незначительными по финансовой величине и площади.

Скоро Анастасия, желая сэкономить, отказалась от аренды офиса и перенесла рабочий кабинет в съёмную квартиру, где они с Жорой жили отдельно от ее многочисленных детей, бывших мужей и родителей.

Стало даже веселее, потому что всегда был сытный обед, Анюта никогда не садилась за компьютер голодной.

Часто приходил и вертелся возле неё Жора — она все же была молоденькой, свежей, хоть и уступала царице в статности и эффектности. Вслед за ним обязательно следовала Анастасия и либо поддерживала разговор, либо отправляла водителя в город с очередным заданием.

***

Нельзя сказать, чтобы Анастасия, заполучив Анюту в работницы и наперсницы, совсем перестала заниматься журналистикой. Она любила эту работу, и интервью для неё было тем волшебным ключиком, который открывал двери ко всем, кто ей нужен был лично.

Одним из таких персон оказался известный доктор — солидный и грамотный, хоть и моложе Анастасии на несколько лет.

Анечка подозревала, что он ей небезразличен: слишком часто та превозносила его таланты, слишком ярко расписывала, какие они давние друзья. На фотографии доктор показался Анечке заурядным — полный, черноволосый, с настороженным взглядом.

Но царице он, видимо, представлялся самым импозантным из всех ее знакомых мужчин — даже интереснее холеного президента корпорации «Таурус Плюс».

И когда Анюта пожаловалась на больное колено — старую травму, полученную ещё в школе, — царица пообещала проконсультировать ее у своего приятеля, но обещание так и не выполнила, сославшись на занятость Сергея Сергеича. Эта ее неловкая ложь показалась Анечке надуманной. Она не стала настаивать.

Со временем разговор забылся, в трудах и беготне по заказчикам прошёл ещё год суетной, ничем не примечательной жизни.

Личная жизнь Анюты так и не складывалась, Анастасия стала ее тяготить, денег становилось все меньше, а работы все больше. Царица с трудом поддерживала контакты с президентом, заказного материала было катастрофически мало, денег — тоже, и пустые полосы нужно было чем-то заполнять.

Царица настаивала на том, чтобы Анечка сама искала клиентов на такое уважаемое и раскрученное издание. Та сопротивлялась.

Она совершенно не понимала, каким образом ей — похожей на старшеклассницу и оттого совершенно несолидной — попасть на приём к депутату, если нет никаких договорённостей со стороны учредителя газеты.

Конечно, она честно пыталась, записывалась в приёмной, подавала заявки, но получала привычный отказ.

Очередная секретарша неизменно спрашивала в телефонную трубку грудным сексуальным или, наоборот, строгим учительским голосом одно и то же:

— По чьей рекомендации вы звоните, Анна Станиславовна?..

Рекомендаций у Анечки не было, а на лежащую в депрессии дома или отдыхающую в «Бристоле» для успокоения нервов царицу лучше было не ссылаться. Возможно, из-за наступающей безысходности, возможно, просто время пришло, — но колено стало болеть сильнее и сильнее.

Анюта захромала.

Она уже не могла выполнять тот объем работы, какой выполняла раньше, и даже общественный транспорт не помогал — надо было в него зайти и из него выйти. Аня стала ныть и отказываться работать.

И тогда Анастасия все-таки решилась показать заартачившуюся работницу своему обожаемому Сергею Сергеичу.

***

Врач оказался совсем не таким, каким его представляла Анечка Евтушенко по фотографиям и многочисленным интервью, взятым у него Анастасией лично.

Высокий, крупный, подвижный, он стал рассыпать перед Анастасией любезности и комплименты, тут же переговаривался с ней о каких-то делах газеты — говорил, практически, ни о чем.

И при этом профессионально щупал больное колено Анечки, на которую, казалось, не обращал никакого внимания, словно колено существовало от неё отдельно.

Анюта, умевшая замечать даже самые незначительные детали, была поражена, как тонко доктор сумел выказать уважение к Анастасии, как он был внешне очарован и сражён ее шармом, и при этом, хотя та и намекала прямо, не давал никаких авансов в виде кофе вдвоём или ещё одного интервью.

Потом, как-то одним махом прекратив светскую болтовню, весело произнёс:

— Тасечка, твоей сотруднице необходима срочная операция.

Анастасия в один момент потухла, лицо ее потемнело, будто выключился свет в комнате, уголки губ опустились вниз, глаза недовольно сузились:

— Доктор, а вы не ошибаетесь?

Потом вдруг кокетливо захихикала:

— Боже, что я говорю? Разве может ошибаться та-а-кой доктор? А что с ней?

Губы ее снова растянулись в улыбке, но глаза стали недобрыми.

— У неё разрыв мениска, старая невылеченная травма, усыхание голени на два сантиметра и слабая фиксация сустава. Скоро она станет хромать постоянно.

Он неожиданно нахмурился, стал строгим, серьёзным и посмотрел, наконец, своими черными пронзительными глазами Анечке прямо в лицо:

— Спина болит?

Анюта растерялась. Ей показалось, будто его взгляд затопил ее всю, стало жарко, кожу на колене под его пальцами будто обожгло кипятком, что-то сжалось внизу живота. Подумалось, что от страха.

У Анечки вмиг исчезла всякая способность здраво соображать, она не успела отвести взгляд и ответила совсем тихо, жалобно, словно обиженный ребёнок, готовый вот-вот расплакаться:

— Болит.

Доктор обратился, наконец, прямо к ней и стал уговаривать, будто маленькую неразумную девочку:

— Знаете, миленькая, у вас мало времени осталось. Оперироваться надо быстро.

Он ей обстоятельно объяснял ситуацию, произносил сложные медицинские термины, приводил какие-то примеры, но Анечка не слышала его.

Что-то происходило между ними в эти минуты приёма — невидимое, сильное, сладкое, обещающее, не имеющее пока словесного определения, но уже близкое, неотвратимое.

Царица Анастасия исчезла, будто и не было ее вовсе — со всем ее наглым неприкрытым кокетством и жаждой притягивать внимание к себе.

Потом в кабинете стало тихо, возникшая пауза повисла, будто фантастический мыльный пузырь, готовый вот-вот лопнуть и разлететься на тысячи горячих брызг, и ранить этими брызгами, словно раскалёнными осколками, всех троих, находящихся в комнате.

Анечке показалось, что так и произошло.

Отвлекло ее шуршание бумаг: доктор шумно вытащил из пачки какую-то справку и стал размашисто строчить.

— Вас зовут Анна?

— Вообще-то я по паспорту Анита, но все зовут Аней.

— Красивое имя. Так и запишем. А-ни-та.

Он задал несколько вопросов о детских и хронических болезнях Анечки, потом обернулся всем корпусом в сторону Анастасии и шутливо спросил:

— Какого года рождения этот ребёнок?

Та оживилась, подалась ему навстречу, заулыбалась, хотела пошутить, но Анечка ее опередила:

— Мне тридцать пять. Через две недели.

Она проговорил это с мрачной решимостью, будто знала, что после тридцати пяти ее жизнь будет закончена. Ей хотелось заплакать.

— Тасечка, — быстро взглянув на Аню, доктор обратился к Анастасии ласково, почти нежно, но глаза его были холодны. — Тасечка, я выписываю ей направление к заведующему хирургии. Как только соберётесь, он положит ее в отделение. А там уже, как очередь подойдёт: расписана на два месяца вперёд. Впрочем, операция несложная, сделают быстро.

— А когда она начнёт ходить?

— Месяца через четыре, не раньше.

Анастасия недовольно поджала нижнюю губу, потом, опомнившись, широко, всеми своими великолепными зубами улыбнулась доктору и подала руку для прощания:

— Вы мне обещали интервью, да и мне надо вам показать свою поясницу. Побаливает, — и она сделала лёгкое движение рукой, будто уже сейчас готова раздеться и показать свою совершенную спину, но быстро опомнилась и снова жеманно протянула ему руку.

— Конечно-конечно, дорогая Тасечка, — он не стал ритуально целовать ей кисть, а только слегка пожал кончики пальцев и тут же выпустил.

Потом резко обернулся к Анечке и серьёзно проговорил:

— Не бойтесь, миленькая, всё будет хорошо.

Женщины попрощались и быстро вышли из кабинета, Анечка пошла вперёд, в глазах ее бились готовые выплеснуться слезы. Царица следовала за ней молча. Сели в машину и также молча приехали домой к Анастасии и ее любовнику Жоре.

***

Как бы то ни было, жизнь продолжалась, оперироваться было необходимо, и вскоре Анечка, выпустив очередной номер и собрав деньги, решилась лечь в больницу.

Отвезли ее туда царица с Жорой. Анастасия не могла упустить случая, чтобы не поговорить с заведующим отделением — он должен был знать, чья сотрудница его новая больная.

Ей надо было также встретиться с профессором, у которого был частный магазин ортопедических конструкций и которому можно предложить хорошую рекламу. Да и разведать обстановку, в конце концов…

Главное, что всегда удавалось Анастасии блестяще — умение быть в курсе всего, контролировать ситуацию, чтобы потом ею суметь выгодно воспользоваться.

Оставив Анечку в отделении на попечение лечащего врача, Анастасия успокоилась: в палате можно было подключить ноутбук, в ординаторской стоял старенький компьютер, и царица договорилась о том, что Анечка будет работать на нем после тихого часа.

Следующий выпуск газеты ей придётся делать уже после операции, сроки изменять нельзя. Когда все вопросы ее начальницей были решены, Аня, наконец, осталась в больнице одна.

С операцией все выходило непросто: ее не хотели брать вне плана, и скоро Анюта поняла, что она пролежит здесь и неделю, и две, а ей так хотелось побыстрее со всем этим справиться.

Да и невыносимо было каждый день выслушивать сетования и сожаления бабушки и дедушки, их жалостливые намёки, что внучке теперь хромать всю жизнь и никогда не выйти замуж, что сложно будет её «пристроить к хорошему человеку», что, может, и так выправится…

Анечку раздражали разговоры про «хорошего человека», она давно смирилась с тем, что ее личная жизнь не сложилась. У неё было твёрдое убеждение, что в семье счастье распределяется неравномерно.

Вот, например, ее дедушка с бабушкой прожили вместе пятьдесят два года и всегда нежно любили друг друга. Они и сейчас были похожи на сиамских близнецов, только в разной одежде.

И мама, полюбив красавца Ганса — высокого, сильного, интеллигентного — счастливо проживала свою жизнь с ним в Берлине, где он преподавал физику в университете.

Раз в год или два, как позволяли средства, они прилетали домой, привозили деньги, подарки, сувениры. И каждый раз, начиная с первого класса школы, пытались забрать Анечку с собой.

Но неизменно бабушка с дедушкой вставали горой и отстаивали право девочки жить на родине.

— Нечего нашей Анюточке на ваших фрицев смотреть, — гремел дед.

Мама возражала изо всех сил. Серьёзно, до слез, с ним ругалась и, в конце концов, соглашалась. Дома Анечке действительно было лучше.

Так и сложилось, что Анюта проживала свою бесхитростную жизнь с бабушкой и дедушкой, а с матерью и отцом общалась по интернету. Училась она сама, рассчитывала только на себя, о стариках заботилась рьяно, потому что любила их, как и родителей, больше всего на свете.

Она была уверена твёрдо, что в семье ей досталась самая главная задача: связать две неразлучные пары — старших и младших. Родители ведь потому и уехали восвояси, что безбожно ссорились, живя в одном доме со стариками — из-за неё, Анечки.

И теперь она возвращала эту любовь, безгранично заботясь о стариках.

Какая уж тут личная жизнь? Вся ее жизнь оказалась в стариках и в работе.

***

Настойчивые просьбы к докторам об операции в конце концов были приняты. Главным аргументом выступило то, что ей вот-вот тридцать пять, юбилей, и хотелось бы успеть до него, потому что у неё плохие предчувствия.

Странно, но хирурги, боясь осложнений в отделении, предчувствиям поверили —и успели: ровно за день до юбилея. Аня очнулась быстро и сразу почувствовала острую, жгущую боль в колене. Три дня ей кололи обезболивающее, но температура не падала, ей было плохо.

Бабушка и дедушка, желая угодить внучке, неосмотрительно завалили всю палату в день ее рождения вазами с цветами. От запаха роз у неё разболелась голова.

В больницу гуськом, вопреки всем запретам, окольными путями пробирались знакомые и малознакомые родственники и несли подарки. Каждому из них казалось, что непременно, именно сегодня, — нужно угодить Анечке, и она тогда быстро поправится.

А у неё было одно страстное желание — вымыться и подремать. В день своего юбилея она устала так, как не уставала за все годы журналистской работы.

Анастасия приехала на третьи сутки, привезла диктофон с новыми материалами, два апельсина и сок.

— Ну как дела? — она улыбалась фальшиво, видно было, что дух больницы — с кровью, гноем, послеоперационными запахами — ее тревожил. — Я собрала почти всю газету, у нас ещё неделя, тебе только нужно написать вот это, это и это. И хорошо бы это.

У Анечки не было сил спорить и отстаивать своё право на покой. Написать, так написать, лишь бы ушла поскорее.

А потом потянулись больничные будни. Вставать с постели было крайне тяжело, колено наливалось невыносимой тяжестью, начинало пульсировать, будто жила в нем какая-то посторонняя, угрожающая Анюте внеземная жизнь.

Ходить она почти не могла, но ходила, потому что невыносимо хотелось быстрее начать бегать, как раньше.

Один раз, в полудрёме, ей показалось, что в палату заглянул тот самый черноволосый доктор, что трогал ее колено горячими пальцами.

И улыбнулся, и снова затопил ее жгучим взглядом весёлых глаз.

Подумалось тогда, что глаза у него, как у отца — такие же черные, живые. Она тогда натянула до подбородка одеяло и отвернулась к ядовито-синей выщербленной стене: «Показалось».

Аня много курила — выходила на широкую лестницу, пряталась за дверьми, долго укладывала больную ногу на перекладину костыля и затягивалась, стоя на здоровой ноге, как цапля.

В тот день она только пристроилась закурить, как вдруг увидела, что по лестнице поднимается Анастасия с очередными смертельно надоевшими апельсинами.

Анечка рванулась было ей навстречу, но та неожиданно с кем-то душевно поздоровалась: из дверей ей навстречу вышел черноволосый хирург.

У неё вдруг заколотилось сердце, она вжалась в стенку, чтобы ее не заметили.

— О, Сергей Сергеич! Вы мне так и не позвонили,

В голосе царицы прозвучал нежный упрёк.

— Ну что вы, Тасечка, я все время хотел, я искренне намеревался, я даже сделал запись в блокноте! Но больных на приёме так много, что я не успеваю. Не до интервью.

Бас его рокотал и терялся в высоких сводах лестницы где-то наверху.

— А как ваша маленькая журналистка, выздоравливает?

— Да что ей будет, Сергей Сергеич, — царица пренебрежительно махнула рукой. — Уже работает, как и положено работнику. Разве можно после ваших забот долго болеть? Я бы тоже на второй день с постели поднялась, если бы вы…

Доктор резко прервал ее монолог, произносимый томно, с придыханием, приправленный ласковыми нотками, словно ванильное мороженое — ягодами клубники.

— Ладно-ладно, бегу, заведующий вызвал. Ну, будьте здоровы. И не забудьте — девушку через месяц после выписки ко мне на контрольный приём. Обязательно!

Последнее слово он проговорил даже как-то угрожающе, с нажимом, потом проскочил мимо замешкавшейся царицы и, не оглядываясь, бегом поднялся наверх.

Анечка кожей почувствовала волну разочарования, накрывшую Анастасию, благо стояла она совсем рядом, за широкой створчатой дверью с замазанными белой краской стёклами.

Презрительно хмыкнув себе под нос: «Подумаешь, цацу нашёл! И так оклемается…», — Анастасия вплыла в больничный коридор, а Анечка, выждав минуту и выкурив полсигареты, поковыляла за ней.

Газета требовала завершения, сроки поджимали, и в этот день Анастасия, договорившись с дежурным врачом, забрала Анечку к себе домой, чтобы та вместе с ней написала недостающие материалы.

Весь день они с Жорой куда-то разъезжали, Анастасия нервничала, психовала, придиралась к тексту. Как поняла Аня, между ней и Жорой назревал очередной скандал из-за денег. Внезапно ее агрессия сменилась неожиданной лаской, словно она, как ведьма в страшной сказке, решила предложить Анечке отравленное яблоко:

— Поешь, милая, супчику, я вот наварила.

Супчик был с фасолью и специями, и Ане от него стало очень плохо. Она с трудом дождалась, пока пара любовников снова уедет, чтобы доковылять до туалета и там вволю посидеть.

К вечеру Анастасия, окончательно вымотавшись, попросила Жору отвезти отупевшую от одинаковых букв и шаблонных словосочетаний Аню в больницу. Больничный лифт, как назло, не работал.

— Помочь тебе? — спросил он, когда они остановились перед лестницей.

Она кивнула, не было сил разговаривать.

Жора грубо обхватил ее сильной рукой за талию, потом рука скользнула выше и почему-то оказалась на груди. Он почти волоком, сильно сжимая пальцами грудь, потащил ее вверх.

После первого пролёта она грубо отпихнула Жору:

— Спасибо, я дальше сама.

Он пожал накачанными плечами:

— Как знаешь, — и, не попрощавшись, танцующей походкой довольного собой самца сбежал вниз.

Анечка разревелась. Впереди было ещё три с половиной этажа…

***

Прошло время.

Оно понадобилось Анечке Евтушенко, чтобы расстаться с Анастасией, жизнь которой билась в тупике, словно глупый заяц в расставленных злодеем силках.

Она все больше и больше ссорилась с Жорой, все больше пила и все больше жаловалась Ане на свою окаянную судьбу.

Работать было некогда, от выкуренных сигарет у Анечки кружилась голова, и она все чаще подумывала о том, что нужно бросить курить.

Когда наступали всплески отрезвления, Анастасия приводила себя в порядок в салоне своей подруги-косметолога, а Анюта писала той очередную рекламную презентацию.

Снова начинались поездки по фирмам, базам, фуршетам, Анастасия от души веселилась и демонстрировала в лучшем ракурсе себя и свою газету, а сзади ее сопровождала молчаливая свита — Аня и Жора, которого после случая в больнице та стала опасаться.

К тому же Жора взял привычку в ее присутствии играть остро отточенным складным ножиком. Это ее пугало.

В один из таких промежутков прилива жизненной энергии Анастасия неожиданно вышла за Жору замуж — официально. На банкет — громко сказано! — была приглашена только Аня. Больше никого Анастасия пригласить не решилась.

Краем уха Анечка услышала, что подруги Анастасии яростно воспротивились этому ее пятому браку, зато Жора был очень горд собой. Он стал ещё выше задирать подбородок при ходьбе, благо роста был невысокого, и купил абонемент в элитный фитнес-клуб.

Через два месяца по дороге домой из ресторана он избил Анастасию особенно сильно, и новобрачная попала в отделение нейрохирургии. Именно тогда первый раз не вышла в срок ее газета, именно тогда друзья, благодетели и спонсоры Анастасии резко перестали ее замечать.

Анечке было тяжелее всех: она привыкла к Анастасии, радовалась ее радостям, по-женски печалилась ее глупому горю и понимала, что после такого удара та уже не станет прежней.

И газета — одна из лучших по рейтингу среди рекламных изданий — постепенно скатится вниз, потому что своей учредительнице она не интересна.

Именно тогда Анюта и увидела свой страшный сон про спелёнатую мумию.

За годы работы с Анастасией Анечка узнала совсем другой мир — мир бизнеса, деловых отношений, строгого расчёта и распределения личных средств.

Она стала свидетелем того, как одна из клиенток Анастасии, дама с мужем-альфонсом, которая когда-то много говорила о Мальдивах, за полгода исчезла с рынка со своими кондиционерами только по той причине, что резко уменьшилось количество рекламы, и на ее кондиционеры упал спрос.

Видимо, средства ушли в другую сторону — на те же Мальдивы. Коллектив рассыпался, альфонс сбежал.

Была Анюта свидетелем и другой истории. Ещё одна дама в возрасте, немногословная, болезненно полная, всегда мрачная, работавшая по двенадцать часов в день, сама ездила в Италию за образцами плитки, устраивала презентации в разных городах и практически валилась с ног от усталости.

Ее фирма не расширялась и не процветала, реклама шла довольно дозированная — время от времени, но офис всегда оставался чистым и презентабельным, продажи были стабильными, старые сотрудники не увольнялись, новые не набирались, и в аренду были взяты ещё два склада.

Эта дама не стала встречаться с Анечкой ни для интервью, ни по поводу оплаты газетной площади, а ее заместители выпроваживали журналистку из офиса.

Однажды, когда Аня стала особенно настойчивой, эта дама вышла к ней в коридор и тихо, вежливо, но очень веско проговорила:

— Передай Калиновской, что у меня деньги распределены вперёд на год, реклама мне не нужна. Мой бизнес в ней уже не нуждается.

И ушла не попрощавшись, оставив Анюту растерянной.

Ей в этот момент нестерпимо жаль стало Анастасию — со всеми ее потугами быть полезной, а на самом деле –– страстно нуждавшуюся в деньгах.

Аня стала думать о другой работе. Посоветовавшись с бабушкой и дедушкой, она решила использовать часть семейного денежного запаса на чёрный день, чтобы купить товар и стать обычным предпринимателем.

Быть журналистом она больше не хотела.

Во время очередного рабочего кризиса, когда ее начальница «ушла в себя», с трудом говорила и думала, одурманенная успокоительными, Анечка объявила о своём решении.

Царица встретила известие равнодушно и также равнодушно предложила Ане стать соучредителем газеты. Та отказалась:

— Анастасия, ты сама справишься. Ты же замечательный журналист.

После сдачи очередного номера Анечка Евтушенко уволилась.

***

Новая профессия оказалась несложной.

Аренда магазина, покупка вещей, расчёт прибыли, оплата налогов и простая документация — все это было новым, интересным и даже волнующим.

Особых доходов пока не было, но Анечке нравилось наблюдать за своими клиентками.

За годы работы журналистом она научилась разбираться в потенциальных покупателях, умела сделать хорошую рекламу своему товару, устраивала интересные акции и распродажи — в общем, наслаждалась собой как новоиспечённой хозяйкой собственного маленького личного дела.

К тому же, она вышла замуж — за того самого доктора Сергея Сергеича, с которым у неё во время послеоперационной реабилитации сложились тёплые, нежные, а потом и неожиданно страстные отношения.

Он был старше ее всего на семь лет. Но рядом с полненькой, смешливой, подвижной, черноволосой Анютой казался большим, спокойным и умудрённым опытом человеком более старшего поколения. Он старался ее опекать во всем и баловал, словно маленькую девочку.

Особенно полюбился Сергей Сергеич бабушке и дедушке — те признали в нем своего, интеллигента старой закалки.

И смешно было Ане, когда сидел он иногда вечером с дедушкой за стопкой водки и долго беседовал о политике, хозяйствовании в стране, американском и местном президентах, а бабушка хлопотала вокруг и подкладывала дедушке и зятю салат оливье.

Приезжали и мама с папой, но рядом с Сергей Сергеичем как-то смешались, потерялись, словно двое маленьких детей, и, неуверенно потолкавшись несколько дней в квартире, быстро уехали обратно в свою европейскую Тьмутаракань.

Когда их провожали в аэропорту, мама погладила Анечку по голове и с довольным лицом сказала:

— Видишь, деточка, вот оно и твоё счастье — дождалась.

— Мам, ты думаешь, все будет хорошо?

— По нему же видно, однолюб. Впрочем, у нас это семейное.

***

Через полгода после разрыва с Анастасией та пожаловала к Анюте лично.

Была зима, мело мелкой колючей кашицей, холод пронизывал до костей. Казалось, все замерло, и покупателям было не до одежды. Но Аня не скучала. Она хорошо шила и открыла при магазине маленькое ателье.

Когда не было покупателей, она принимала заказы или работала с приходящей портнихой. Это оказалось выгодной коммерческой уловкой — можно было всегда перешить готовую одежду или, если что-то не подошло, подобрать по журналу другой фасон.

Довольно скоро, буквально через полгода, у Ани в магазинчике собрался своеобразный «женский клуб»: клиентки приводили своих соседок, те — родственниц, приносили угощение и кофе, делились новостями.

Они называли хозяйку магазинчика между собой не иначе, как «жена доктора», — так сильно поразил их воображение харизматичный Сергей Сергеич, частенько захаживавший в гости к молодой жене.

Да и проконсультироваться у него в таких случаях можно было бесплатно.

Анастасия вошла в магазин с Ромой, тем самым, который произносил неправильные слова «счётик» и «рекламка» в телефонных разговорах с клиентами. Была она в костюме цвета гнилой вишни с короткой юбкой из дорогой набивной ткани, высокие кожаные ботфорты закрывали полные колени. Несмотря на возраст, такой костюм Анастасии был неожиданно к лицу. Она казалась похорошевшей, молодой, и Анечка ею залюбовалась.

Рома тоже был одет с иголочки — в новой кожаной куртке на меховой подстёжке, шерстяных отутюженных брюках.

Машина на стоянке тоже была новая — чёрный «нисан».

Отправив Рому по каким-то делам, Анастасия прошествовала в подсобку, выложила на стол апельсины и конфеты, попросила кофе и приготовилась было курить, но Анюта ее остановила: она была на четвёртом месяце, ее от всего мутило.

При взгляде на апельсины замутило ещё больше, и она быстро спрятала их в стол — бабушке с дедушкой.

— Так ты ребёночка ждёшь? Какая прелесть! И кто он, муж? Студент, наверное?

Посвящать царицу в свои семейные отношения Анечка не собиралась, а та, не обращая внимания на хозяйку магазинчика, весело продолжала болтать:

— Живете у бабушки с дедом, на их пенсию? Впрочем, судьба у нас такая — мужиков обеспечивать. Жаль, конечно, что ты ушла.

Она быстро переключилась на другую, более приятную для неё тему.

— У меня теперь новые договорные отношения, я на аутсорсинге, компания оплачивает все рекламные площади в газете. Знаешь, что это такое?

Усевшись на табуретку, она демонстративно вытянула длинные ноги в ботфортах и, не ожидая ответа, продолжила.

— Жору я выгнала, развелась быстро, взяла водителем Рому, все равно без дела болтается.

Аня налила Анастасии кофе, она знала, что ее монолог лучше не прерывать — не услышит.

— У меня теперь своя квартира, — она сказала это гордо, будто накануне в одиночку покорила Эверест.

— Квартира? — Аня искренне удивилась, потому что помнила, что Анастасия накоплений не делала, деньги тратила на красивую жизнь, жила по принципу «всё и сразу».

— А чему ты удивляешься? — царица самодовольно хмыкнула. — Сейчас ипотека в моде, а банк всегда нуждается в качественной, красивой рекламе. Да и автосалон тоже, — и она кивнула в сторону машины.

Анечка про себя подумала, какая же сильная в царице страсть к жизни и роскоши, если она смогла подняться после затяжной депрессии и всеобщего осуждения, снова стать востребованной и такой же красивой, как прежде.

— Да, кстати, я привезла тебе новую газету, — она вытащила из итальянской лакированной сумки в цвет костюму глянцевые листы. — У меня теперь новая девочка пишет. Ничего, толковая. Схватывает на лету.

Аня глянула краем глаза на газету.

— Вёрстка, дизайнеры, издательство те же?

— Да. Вот, Ромчика пытаюсь обучить, но тупой, блин, — и Анастасия счастливо рассмеялась, будто тупость Ромчика была ей на руку.

Они поговорили ещё некоторое время, Анастасия побродила по тесному помещеньицу, равнодушно потрогала висевшие на вешалках костюмы и цветастые блузки, хмыкнула:

— Мне недавно президент корпорации карточку на время дал, так я в нескольких элитных бутиках побывала, покупала все, что нравится, — и она хвастливо провела рукой с алыми наманикюренными ногтями по рельефной глади пиджака. — Просто так, причём.

Ане было смешно наблюдать, как царица выхаживала в своих ботфортах, словно павлин, как неприкрыто хвасталась своими связями и знакомствами, как демонстрировала свою дорогую одежду и новое положение.

Подъехал Рома, и Анастасия стала прощаться. Он подал ей длинное кашемировое пальто с лисьим воротником.

Аня снова ею залюбовалась: «До чего же хороша!» Они пошли к выходу — царица плавно и вальяжно, Рома — семеня сзади.

Вдруг она резко остановилась и сказала Роме:

— Иди, заводи машину.

Закрыв за ним дверь, повернулась к маленькой, округлившейся Анюте.

— Может, бросишь своё барахло? Приходи ко мне работать, у меня большие перспективы, — и такая тоска прозвучала в ее голосе, что Анечка содрогнулась.

Глаза Анастасии неожиданно стали живыми, в них плеснулась боль.

— Я тебе зарплату сделаю больше.

— Нет, Анастасия, я не вернусь, — Анечка постаралась сказать эти слова мягко, чтобы не сделать той ещё больнее.

Царица потемнела лицом, сникла, как-то стала ниже ростом и вышла прочь.

***

Прошло время, Анечка родила темноглазую девочку, похожую на отца больше, чем на счастливую маму, а в магазине стала работать ее подруга — грамотная портниха-закройщица.

Сергей Сергеич выправил именную лицензию и открыл частный кабинет. Всё в жизни Анюты сложилось неожиданно хорошо.

И любимый муж, от одного взгляда на которого замирало сердце, и бабушка с дедушкой, не чаявшие души в правнучке, и мама с папой, собравшие денег на дом и машину и обещавшие день ото дня вернуться на родину окончательно.

Вот только было чувство какой-то незавершённости после приезда царицы Анастасии в магазинчик: как она, что с ней стало?

Через несколько лет спокойной семейной жизни Аня, соскучившись по журналистике, начала понемногу писать неплохие рассказы, эссе, обзоры.

Ее начали публиковать не только в местных изданиях, но и в солидных журналах, насчитывающих десятки лет существования.

Ее имя стало известным, и Аня неплохо зарабатывала на этом. Она даже подумывала об учреждении собственной газеты, но после работы с Анастасией ей не хотелось начинать с дешёвого издания, а на дорогое средств не было.

Однажды, на одном из фуршетов по поводу открытия нового торгового центра, Аня встретила старую знакомую — ту самую вечно усталую даму, которая занималась итальянской плиткой.

У неё в этом центре открывался очередной салон сантехники.

Они дружески поболтали, а потом, как-то незаметно, разговор перекатился к общей знакомой — Анастасии Калиновской.

Аня вдруг почувствовала щемящее чувство ностальгии — всё же это были хорошие годы, хоть и беговые, небогатые, хлопотные.

— …Она умерла.

— Как умерла? Не может быть!

Дама сокрушённо пожала полными плечами.

— Знаете, Анечка, мы все сожалеем о ней. Она была яркой, талантливой, зажигательной. Она запоминалась и заставляла о себе говорить. И при этом — такая непутящая.

— А что случилось?

— Я почти ничего не знаю, слышала только, что ее водитель вдребезги разбил новую машину, которая находилась в залоге, потом она взяла какие-то большие деньги, отдать не смогла, квартиру у неё забрали, газета закрылась. Потом была попытка суицида, потом она сделалась директором филиала какого-то медицинского центра и обещала его раскрутить, но не смогла. Третья попытка оказалась успешной… Таблетки.

— Жаль… — Аня понурилась.

— Я слышала, у вас есть бизнес?

Дама заинтересованно взглянула Анечке в лицо.

— Да, есть. Не то, чтобы очень прибыльный… Одежда. Да и сама шью, помогает.

— Хотите большой салон?

Анюта с удивлением посмотрела на даму: «Денег, что ли предложит?»

Но та, видимо, сходу разгадала ее мысли, потому что весело рассмеялась, и эта улыбка осветила ее лицо, сделала его неожиданно молодым:

— Нет, денег не предложу, — ответила она смутившейся Ане, — а вот страшную тайну открою.

— Мы все — и Анастасия в том числе — начинали, как вы, — в джинсиках, без связей, с малых копеечек. Мы были тогда практически никем. Я — продавщицей в магазине, Тасечка — рядовым корреспондентом на телевидении, остальные — тоже кто как смог устроиться.

Мы дружили, встречались в бане, ездили на природу, и дружба наша была хорошей, весёлой и оттого доброй. А потом появились деньги.

Кто-то из нас взял их у старых богатых любовников. Красавица Тася написала за крупных политиков не одну книгу. Кто-то просто работал, как вол. Бизнес, как и природа, пустоты не приемлет. Использование денег на развлечения — это все новые и новые пустоты, которые, разрастаясь, убивают сам бизнес.

Она замолчала, и Аня вдруг поняла, что эта полная некрасивая дама все ещё завидует Анастасии, даже ушедшей.

— А ведь она была необыкновенной, мы были уверены в ее великом будущем. Но жизнь показала, что таланта, красоты и харизмы для этого мало.

— А что же ещё нужно? — Аня понимала, что откровенность дамы временная, навеянная ностальгическими воспоминаниями и шампанским, и скоро она снова уйдёт в свою неприступную доброжелательность.

— Ещё? Нечеловеческая выносливость, адское терпение и лошадиное здоровье.

Они помолчали с бокалами в руках, потом также молча помянули царицу Анастасию, думая каждая о своём.

Потом, тепло попрощавшись, разошлись навсегда.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *