Кофе в бумажном стаканчике. 2 глава

Ирина Сотникова. Кофе в бумажном стаканчике. Роман

2 глава

Прошел год, потом еще один и еще…
Каждое утро, просыпаясь, Надежда открывала глаза и вспоминала о том, что она дома, в своей девической комнатушке. Девушка искренне умоляла ангелов-хранителей сделать что-нибудь такое, чтобы родители, ее, наконец, отпустили, но ангелы-хранители не слышали. Один раз, когда она заранее, никого не предупредив, купила билет на автобус в Херсон, папа попал в больницу с аппендицитом. Билет пришлось сдать. Мама, узнав об этом, горько расплакалась, обвинила дочку в черствости. Надя промолчала, решив про себя, что в другой раз, отстаивая свое право на поступление, она сделает это открыто. Но на следующее лето неожиданно поломалась машина, все деньги пришлось потратить на капитальный ремонт – новая Головенкам оказалась не по карману, а совсем без машины жить было невозможно. Время было упущено, она снова никуда не поехала. За эти годы Надя окончила заочные экономические курсы, получила водительское удостоверение, стала ездить вместо отца по делам. Обязанности по посещению детской поликлиники с Мишкой и покупке продуктов вечно занятый Василий Алексеевич с облегчением переложил на Надины плечи, относясь к ней теперь, как к взрослому члену семьи, и все свое внимание переключил на маленького сына.
Заполненные деловой суетой долгие рабочие часы разбавляли заботами тоскливо тянущиеся стылые дни, особенно в межсезонье. Надя нумеровала и подшивала документы в архиве, считала склад, приходовала и списывала готовую продукцию. Она легко запоминала номера служебных автомобилей, фамилии водителей, быстро заполняла путевые листы, когда подходило время отгрузки. Директор Иван Афанасьевич, встречаясь с ней в коридоре конторы, шутил, что с такими способностями она скоро станет его замом по коммерции. Надежда весело с ним соглашалась, но про себя думала, что ни за какие деньги на этом производстве работать не будет. У нее была мечта о Крыме, но ни с кем, даже с родителями, она не хотела делиться, опасаясь насмешек.
Шло время. Каждый прожитый в Цюрупинске день лишал Надю уверенности в себе. Она задыхалась в стоячем воздухе родного городка, понимая, что еще чуть-чуть, и ей не хватит решимости разбить сонное благополучие налаженного семейного быта. А через пять-десять лет, окончательно смирившись, она станет похожей на соседскую тетю Любу – грудастую, горластую тетку необъятных размеров, напоминавшую бочонок с ногами.
Но тревожно было не только Наде. Сильное беспокойство испытывала и мать. Однажды, улучив удобный момент, когда они вместе занимались хозяйством, Галина Борисовна осторожно намекнула дочери на то, что хорошо бы ей завести собственную семью, а не возиться с маленьким братом.
– Доча, ну посмотри, уже все с мужьями, у меня давно мог бы быть внук.
– Мам, тебе Мишки мало? И так еле живая ходишь.
– Да не в этом дело! Тетя Люба говорит, что на тебя все пальцем показывают.
– Ну и пусть показывают, в нашей городской деревне выходить замуж бессмысленно, а за кого попало я не пойду. И детей рожать от кого попало не буду.
– Значит, останешься старой девой.
– Значит, останусь.
После этих слов Надя обняла свою маму очень крепко.
– Не бойся, мамуль, старые девы не так уж и плохи. Буду тебе помогать воспитывать Мишку.
– Зря ты так, доча. Не нужно выделяться.
– Нужно, мам, если я так хочу. Это моя жизнь. Мнение тети Любы меня не интересует.
– Ты вся в отца, такая же упрямая!
Галина Борисовна отвернулась, стала похожа на большую нахохлившуюся птицу. Будучи счастливой, она чувствовала вину за то, что у дочери такого счастья нет. Надя не могла ей объяснить, что ее счастье не в захолустном Цюрупинске, и жизнь у нее будет другой – не похожей на родительскую. Подождав несколько минут, когда мать перестала дуться, дочь поцеловала ее, уговорила улыбнуться, убедила в том, что все будет хорошо. Обязательно. Та ей поверила и успокоилась – до следующего разговора с тетей Любой.

Так незаметно промелькнули пять бесконечных лет.
За эти годы Надежда превратилась из простодушной выпускницы школы с мечтательным взглядом в замкнутую немногословную девушку. Свободное время она проводила в собственной комнатушке за книгами, с отцом за шахматами или в хлопотах по саду – домашнее хозяйство девушка не любила, с удовольствием предоставляя возможность управлять домом матери. Семейная жизнь Головенок неспешно катилась по наезженной колее, но в отношениях Нади с родителями появилось незримое напряжение. Выражалось оно в нежелании обсуждать с ними общие дела, словно это было ей не интересно.
Когда в начале мая Наде исполнилось двадцать три года, последней каплей стал подслушанный в хлебном магазине разговор местных кумушек. За спиной, в очереди, краем уха она выхватила обидное слово «порченая». Так в городке называли одиноких девушек или женщин, которые держались в стороне, ни с кем не водили дружбу, замуж не выходили. Почему-то здесь считалось, что нужно обязательно хоть какое-то время прожить вместе с мужчиной, пусть даже агрессивным алкоголиком, полностью испив чашу собственного горя до дна. В противном случае женщину осуждали, считая ее слишком разборчивой. Для Нади такая перспектива казалась кошмарной. Любые отношения, унижающие женское достоинство, виделись ей грязными и порочными. Она не собиралась приносить себя в жертву общепринятому мнению.
На следующий вечер после дня рождения, за ужином, Надежда очень спокойно, почти бесстрастно, сообщила родителям о своем решении уволиться с завода и сдавать экзамены на факультет экономики. Впервые за долгое время кажущегося спокойствия в семье Головенко состоялся крайне бурный разговор. Отец недовольно ворчал, что дочь не знает, чего хочет, потому что у нее есть все – дом, работа, образование. Мама ему слабо возражала, утверждая, что Надя одинока, ей срочно надо замуж, образование и работа здесь ни при чем. Надежда возбужденно фыркала и спрашивала, уж не на аркане ли мать притащит ей жениха? На это отец отвечал, что дочь и сама могла бы побеспокоиться о себе, а не сидеть над глупыми книгами, что она вбила себе в голову бог знает что, мечтает черт знает о чем, стала совсем странная, не от мира сего. Надежда резко ответила ему, что он сам ее этому научил. Отец обиженно замолчал.
Мишка смотрел на них, сидя в углу на табуретке, грыз пряник с повидлом и настороженно удивлялся, не понимая, радоваться происходящему или, на всякий случай, зареветь. Впервые при нем взрослые так громко разговаривали, энергично размахивая руками. Уходить из кухни он не собирался, ему было интересно.
– Ты вообще куда надумала? В Херсон, надеюсь? – отец спросил с плохо скрываемым сарказмом, словно уже готов был смириться с ее решением, но категорически не хотел признавать победу дочери над собой.
– Нет, в Крым, в Симферопольский университет.
Отец от неожиданности закашлялся, а мама открыла рот.
– В Кры-ым? Но туда ехать двести пятьдесят километров!
– Я уеду в Крым. И буду жить в Симферополе, – она проговорила эти слова тихо, но настолько четко и веско, словно наперед знала свое будущее.
Отец отчаянно махнул рукой.
– Уезжай!
– Как уезжай?! – мама горой поднялась из-за стола и посмотрела на мужа широко открытыми глазами, – Вася, да куда она поедет-то?!
– Все, Муся, разговор закончен! Хочет, пусть едет хоть на Аляску, – он добавил в сердцах нечто крепкое, матерное и ушел в спальню, громко хлопнув дверью.
Мать отправилась за ним и не вернулась. Надя, подождав некоторое время, покормила брата, повела его спать, прочитала сказку про трех поросят. Когда она выходила из спальни, Мишка вдруг ее позвал – осторожно, словно проверял, откликнется или нет.
– Надь!
– Что?
– Ты уедешь?
Она вернулась к нему, села на кровать, погладила по светлым, как у матери, волосам, поправила одеяло.
– Уеду, мой хороший.
– А ты будешь ко мне приезжать?
– Обязательно!
– Хорошо, тогда уезжай, – Мишка, успокоенный, отвернулся к стене.
Глядя на его нежный розовый затылок, Надежда внезапно расстроилась – будто маленький брат единственный из всей семьи дал ей позволение на исполнение мечты. Она не понимала причину жесткого сопротивления родителей и думала, что это, возможно, связано с нежеланием матери с ней расставаться. Но что было такого печального в этом расставании, если у нее оставались рядом муж и сын? А, может, причина была более глубокой, не ясной ей самой? Страх потери, например? А может, что еще хуже, она втайне боялась отца и не хотела оставаться с ним одна? Нет, не похоже. Тогда что?!
С этими мрачными мыслями девушка уснула далеко за полночь, ей приснился кошмар – будто ушла она от родительского дома в серую зимнюю степь, а навстречу ей внезапно пополз густой темный туман. Надя почему-то решила, что у нее не осталось выбора – только идти ему навстречу, пересечь это безжизненное пространство и обязательно добраться до горизонта, где будет светло и тепло. Когда плотная клубящаяся стена готова была накрыть ее с головой, она резко очнулась. Последнее ощущение, которое ей врезалось в память, было крайне необычным – там, за непроглядным туманом, кто-то ее ждал. Ей непременно надо было его увидеть, но она не успела. Ощущение тайны было непередаваемо сильным, держало в напряжении все утро, наполняя странным предвкушением судьбы, о котором она когда-то так мечтала. А потом забылось.

На следующий день Надежда Головенко подала заявление об увольнении.
В отделе кадров ее бумагу начальница приняла в штыки – мол, ягода на подходе, работать некому, – и отправила к директору в надежде на то, что тот откажет. Надя, взвинченная разговором, вбежала в директорский кабинет, некрасиво хлопнула дверью, зацепила ногой стул. В ней кипела злость: «Да кто она такая, в конце концов, чтобы распоряжаться моими желаниями? Начальница? Дура она крашеная, а не начальница!»
Иван Афанасьевич, несмотря на предупреждающий звонок грозной кадровички, встретил Надю спокойно, внимательно прочитал заявление, вежливо попросил сесть за стол.
– Ну что, Головенко? Ты, значит, хочешь уехать совсем?
– Хочу, Иван Афанасьевич, – Надя с вызовом посмотрела на него.
Он неожиданно мягко улыбнулся:
– Ну-ну, не кипятись так, никто тебя не обижает. Я сюда приехал десять лет назад из столицы завод ваш перестраивать. Мне тогда уже за сорок было, вроде взрослый совсем, и то думал, что никогда не привыкну. Деревня – деревней. Хорошо, хоть Херсон рядом. Тебя я хорошо понимаю, хотя отпускать не хочу. Думал подтянуть до более высокой должности, но ты меня опередила.
– Я бы все равно уехала, не имеете права держать, – она глянула на него исподлобья, готовая всеми силами отстаивать свою самостоятельность.
– Хорошо, милая, давай с тобой поступим так, – он задумчиво поскреб пятернёй затылок, – я тебе не только подпишу заявление, но еще премию дам за хорошую работу, ты заслужила. Езжай, учись. Но знай – если будет плохо, возвращайся. Мне нравится, как ты работаешь, очень похожа на отца. Договорились?
Надя облегченно вздохнула, подумав про себя, что напрасно он надеется. Ей настолько опротивел изученный до последнего угла завод с его грязными ангарами, бесчисленными складами, бесконечной территорией, грубыми разнорабочими, что она готова была уйти в степь пешком без воды и еды, только бы больше никогда его не видеть. Но Ивана Афанасьевича обижать не хотелось, поэтому она покладисто согласилась и благодарно улыбнулась в ответ.
– Хорошо. Спасибо вам большое.
– Ну, вот и ладненько, – он подмахнул листок.
Надя отработала, как положено, две недели. Получив расчет, она засела за учебники и с огромным энтузиазмом начала зубрить вопросы, не отвлекаясь на лежание в гамаке под вишнями, игру в шахматы и чтение книг. Даже с родителями ей разговаривать теперь было некогда, да и не о чем. Их обвиняющие взгляды сбивали с толку, но она старалась не обращать внимания и, поужинав, пряталась в своей комнате – писать конспекты. Отец с матерью молчали, скандалов не устраивали. В их семье было принято уважать чужое мнение, а в дочерниной устремленности ничего плохого пока не было. Но ее не покидало навязчивое ощущение, что они настойчиво ждали, когда она откажется от своей затеи.
Пришло время, и Надя без происшествий выехала в Симферополь. Сняв на неделю спальное место у пенсионерки, экзамены сдала легко – без тревоги, спешки, бессмысленного волнения, будто заранее знала итог. Дождавшись результатов зачисления, слегка удивилась, что, несмотря на большой конкурс, прошла по льготной квоте как приезжая. Она оформилась в общежитии, получила зачетную книжку с удостоверением студента и, окрыленная успехом, вернулась домой.
Отец на ее новенькие документы посмотрел кисло, с отвращением взяв их в руки, словно жабу.
– Ну, поглядим…
Мама осторожно спросила:
– Вась, отметить бы надо… Все же университет…
– Нечего пока отмечать! – отец огрызнулся. – Пусть первую сессию сдаст, там и отметим. Не ведает, что творит.
– Пап, мне уже двадцать три, – девушка забрала документы. – И я хочу учиться.
– Почему нельзя было в Херсон поступить? – отец вдруг набросился на нее. – Мы бы тебе всегда помогли, одну не оставили. Какого хрена тебя понесло в Симферополь? Мы же скучать будем, с ума сходить, по ночам не спать! Ты о матери подумала?
Надя, на секунду усомнившись в собственном решении переехать в Крым, уже готова была расплакаться, но с силой вонзила ноготки в ладони. Это ее привело в чувство.
– Подумала, – она заставила себя улыбнуться. – Будете ко мне на отдых летом приезжать, в море купаться. Не на плавнях же в Херсоне вам здоровье поправлять?
– Ладно, я тебя переубедить не смог, жизнь научит.
Отец как-то старчески ссутулился и ушел во двор, оставив дверь открытой. В нее тут же стрелой влетел дворовой кот, начав тереться возле маминых ног и громко мурлыкать. Пока выпихивали кота во двор, выносили ему еду, тяжелый осадок от разговора рассеялся, начались обычные домашние хлопоты. Больше вопрос поступления Нади в университет семья Головенко не обсуждала, будто ее поступок навсегда перечеркнул то оставшееся доверие, которое между ними существовало до сих пор. Надя отдалилась безмерно и стала для них совершенно незнакомой повзрослевшей девушкой, выбравшей иную жизнь. И это пугало больше всего на свете, будто дочь предала не только свою семью, но и этот тихий городок с его провинциальными порядками.

Не желая тратить оставшееся время впустую, Надежда начала наводить порядок – перебрала чулан с закатками, вычистила от сорняков дорожки и палисадники. Она с энтузиазмом хваталась за все, к чему можно было приложить руки. Будущее представлялось ей свершившимся, ничто больше не удерживало ее в опостылевшем городке. Но ей хотелось напоследок отдать дань уважения дому своего детства, попрощаться с ним всей душой и поблагодарить родителей. Она делала это страстно, уверенная, что расстается со всем, что так дорого, навсегда.
Как-то раз, когда Надежда возвращалась из магазина, у ворот ее подстерегла тетя Люба. Девушка уже почти вошла во двор, но соседка успела придержать ее пухлой рукой за локоть, остановив у открытой калитки.
– Говорят, ты в университет поступила?
– Да, тетя Люба, – Надя опустила глаза, чтобы та не заметила их восторженный блеск.
Но тетю Любу обмануть было трудно. Она сложила под грудью толстые руки с перетяжками, как у младенца, и раздраженно накинулась на Надю, будто та приходилась ей дочерью.
– Ну, что тебе неймется, чего не хватает? Работа хорошая была, отец при должности, лицом бог не обидел… Все журавля поймать мечтаешь, а синицу в ладони не видишь. О родителях бы подумала!
Девушка, вскинув голову, спросила резко, с вызовом.
– А что не так с родителями?
Соседка сделала шаг назад, смутилась, глазки ее забегали.
– Да ничего, деточка, ничего. Ты учись. Вернешься, большим начальником станешь, нас всех учить будешь…, – она ей слегка поклонилась.
Надежда, взведенная разговором, хотела ей запальчиво возразить, что и без нее начальников в городке хватает, но тетя Люба, опередив ее, насмешливо кивнула и убралась за свою калитку. От этого разговора остался гадкий осадок, будто Надю уличили в непомерной гордыне или еще бог знает в чем, известном только проницательной тете Любе.

В конце августа, туго набив две сумки, Надежда собралась на установочную сессию с твердым намерением не приезжать домой до Нового Года. Стоя возле автобуса, мама плакала навзрыд. Отец вяло успокаивал жену и, глядя куда-то в сторону, грубовато пенял.
– Муся, прекрати немедленно распускать сопли. Нехорошо, люди смотрят.
– Но как же, Вася, она такая беззащитная, пропадет ведь!
– Не пропадет, ты плохо ее знаешь, не суди по себе. Надюха у нас другая, ей нужно всё попробовать самой. Надоест, обратно приедет. Дай ей пожить самостоятельно. Ты сильно родителей спрашивала, когда замуж выходила? Уехала со мной, никого не предупредила. Тебя по всему району с милицией искали!
– Так родители против тебя были! Я же с тобой уехала! А она совсем одна. Кто ее защитит, если что-то случится?
– Успокойся, таких, как она, тысячи. Еще никто не пропал.
Галина Борисовна от этих слов еще больше разрыдалась, оплакивая дочь так, будто провожала на войну. Надежда недовольно смотрела себе под ноги, эта сцена была ей неприятна. Со всех сторон глазели знакомые и малознакомые люди – чувствовалось, что они заинтересованно обсуждают ее проводы. Василий Алексеевич злился, не в состоянии успокоить жену, ему было неловко, а у его Мусечки, похоже, была настоящая истерика, совладать с которой она была не в силах.
Наконец, проводы закончились. Надя, поцеловав на прощанье зареванную мать и недовольного отца, с облегчением вошла внутрь салона. Ей досталось самое лучшее место – рядом с водителем. Она радовалась тому, что долгие часы будет видеть перед собой дорогу, небо и степь. Когда автобус отходил с платформы, девушка с внезапной болью в сердце отметила, как мама, сгорбившись, побрела прочь, отец – следом, в нескольких шагах. Оба выглядели предельно несчастными, постаревшими. Но она запретила себе жалеть их – у нее впереди теперь была новая жизнь, родителям в ней места не было.
Несмотря на тяжелый осадок после расставания, Надиному ликованию не было границ. Многолетняя мечта сбылась – она стала, наконец, свободной. У нее теперь была комната в общежитии на двоих с однокурсницей, стипендия и новый сенсорный мобильный телефон – подарок родителей. Она пообещала себе, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не вернется в свой отсталый городок, как бы тяжело ей не пришлось. Слишком долго пришлось ждать, надеяться и разочаровываться, слишком устала она от своих влюбленных родителей, слишком запуталась в собственных чувствах. Будущие трудности ее не пугали, она страстно хотела независимости и полного одиночества, рассчитывая для начала разобраться, на что способна сама.
Автобус мчал ее сквозь выжженную августовским солнцем степь, накрытую лазурным куполом бескрайнего чистого неба, в новый мир – еще незнакомый, но такой манящий и красочный. В наушниках победно звучала песня группы Би-2: «…и за тонким краем небосвода все мерещится неясным светом мне короткая свобода, и в ней…»
Надежда была по-настоящему счастлива.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *