Она не умела стрелять, 10 глава

Ирина Сотникова. Роман

…Звонок в дверь был неожиданным. Гена никого не ждал и решил не открывать. Он кулем лежал на животе, свесив тяжелую волосатую руку до пола, и уныло таращился на валявшийся возле кровати мобильник. Телефон молчал, никаких дел у Гены не было, за окном – второе января, в городе послепраздничное затишье. А в дверь, наверное, звонят по ошибке. Пусть звонят. Никого нет…
Снова раздался короткий звонок. Через секунду осторожно повернулся ключ в замке, дверь открылась и захлопнулась. Гена тяжело заворочался, с усилием приподнялся на локте – ведьма вошла в комнату и села напротив него в кресло, не снимая пальто и своей дурацкой шляпки. Он демонстративно отвернулся к стене, натянул на голову одеяло, понимая, что ведет себя глупо, по-детски, но ему было очень плохо, разговаривать и уж тем более объяснять, почему он не явился на перевязку, не было сил. Всё, жизнь закончилась, задание провалено, старый Шрек заболел и скоро умрет. Побыстрее бы.
Его гостья встала и вышла, он услышал, как зашумела вода в ванной. Потом она вернулась.
– Давайте посмотрим рану, не упрямьтесь, ну? Повернитесь ко мне, пожалуйста.
Она коснулась его плеча. Это прикосновение показалось ему очень нежным, будто на обнаженную кожу села невесомая бабочка. Голос ее был тихим, каким-то бестелесным, обессиленным. Гена откинул одеяло, покорно лег на живот.
– Делайте что хотите.
Она как-то очень ловко чуть приподняла его, засунула под мышку градусник, сама приспустила его полосатые семейные трусы (вот позор!), стала осматривать рану. Потом вытащила градусник.
– Ничего, в общем неплохо. Сейчас будут два укола, потерпите, – послышался звон вскрываемых ампул, шелест упаковки. Он вздрогнул всем телом, почувствовав первый укол, на втором стерпел. – Я сейчас перевяжу рану, дренаж можно будет удалить.
Гена молча позволил сделать с собой все, что она хотела – было не больно. У ведьмы оказались твердые холодные пальцы, их прикосновения к ягодице, почти интимному месту, его странно взволновали и почему-то устыдили. Он подумал, что по приезду в Москву надо будет обязательно познакомиться с какой-нибудь бойкой дамочкой. Кажется, он уже совсем озверел от одиночества – собрался умирать, а все равно мерещится черт знает что. Проклятый мужской инстинкт!
Докторица зачем-то отправилась на кухню, по-домашнему завозилась там, заскрипели дверцы старых шкафчиков. Потом, даже не заглянув в комнату, ушла совсем. Гена подумал с обидой: «Хоть бы доброе слово сказала на прощанье, стерва». После уколов сильно захотелось есть, он с трудом поднялся, накинул на плечи растянутую футболку, потащился на кухню. В холодильнике и на полках было пусто, только в шкафчике завалялась половина пачки пшеничной крупы двухлетней давности. Он поставил на газ кастрюльку с водой – варить кашу. Конечно, до судорог в животе хотелось мяса – поджаренного, с корочкой. При мысли о мясе болезненно свело желудок, рот наполнился обильной слюной. Сколько же он не ел толком, без аппетита подбирая остатки сухого сыра и какие-то старые консервы? Да, кажется, была еще съедена банка яблочного повидла, купленная в ближайшем магазинчике «Везунчик». И кофе. В данный момент еды не осталось никакой, но выбраться из квартиры он пока был не в состоянии, пойдет и каша. В Африке ящериц ели, и ничего.
Снова хлопнула входная дверь, в кухню вошла докторица и поставила на стол два внушительных пакета, внутри восхитительно звякнули какие-то баночки. Она кинула быстрый взгляд на его сиротскую кастрюльку, проговорила бесцветным голосом:
– Идите отдыхать, я сделаю ужин.
Гена насторожился, спросил с вызовом:
– К чему такая неожиданная забота?
Она подняла на него глаза, и его внезапно обожгло взглядом, в котором кипела глубокая затаенная боль.
– Идите же! – ему показалось, что она легонько притопнула ногой в элегантном ботинке.
Спорить с ней не было сил, да и хорош был спорщик в семейных трусах с нависающим брюшком и накинутой на квадратные плечи растянутой футболке! Он демонстративно отвернулся, побрел в комнату, плюхнулся на свой диван, к которому за эти дни, кажется, прикипел всем телом и, вконец обиженный, уснул. Когда он открыл глаза, женщина сервировала перед ним маленький столик. На нем уже стояла глубокая тарелка с горкой упоительно пахнущих котлет, кастрюля с вареной картошкой – та самая, где он собирался готовить свою постную кашу, квашеная капуста, обильно посыпанная мелко нарезанным зеленым луком. У Гены громко заурчало в животе.
– Вам надо поесть, – она сказала это очень мягко. – Вас уговаривать? Или покормить с ложечки?
– Не надо, – Гена сел и схватил широкой лапой тонкую вилку.
Он был настолько голоден, что, поглощая ужин, даже не обратил внимания, ест ли она. Когда он поднял глаза от пустой тарелки, ведьма невозмутимо сидела со своей маленькой чашечкой, пила кофе и смотрела на него ничего не выражающим взглядом. Он чуть не подавился.
– Почему вы не едите?
Она вежливо улыбнулась уголками четко очерченных губ.
– Я поела, пока готовила. Спасибо.
– Марьяна Владиславовна, у вас какое-то горе?
Гена решил спросить прямо, его беспокоил этот отсутствующий пустой взгляд, будто она потихоньку сходила с ума и держалась из последних сил. Не хватало еще, чтобы здесь, в квартире, с ней что-то произошло. Ее глаза сфокусировались на его лице, взгляд стал более осмысленным, будто она впервые его увидела так близко и, рассмотрев, обнаружила весьма посредственную внешность. Вероятно, это показалось ей безопасным. Марьяна осторожно поставила чашечку на столик, рядом с его пустой тарелкой.
– Меня бросил муж и женился на женщине намного младше меня, у них скоро будет ребенок. Мы были великолепными любовниками и замечательными друзьями. Я зарабатывала за границей хорошие деньги и не знала, что в это время у него были другие женщины. После развода мне досталась эта квартира, и вы мой первый квартирант. Я невежлива с вами, потому что до сих пор переживаю. Мужские особи мне больше не интересны. Простите.
– Вы его сильно любили?
Она резко поднялась – высокая, напряженная, ответила невпопад, будто не услышала вопроса.
– Я зайду завтра после смены в семь вечера. До свидания, – и ушла.
Гена сидел оглушенный. Ему показалось, что ее горя было так много, что оно не помещалось в этой маленькой комнатушке, повисло удушающей тучей под потолком, заполнило плотной серой ватой углы. Совершенно равнодушный к чужим эмоциям, он впервые в жизни всеми чувствами принял ее беду, но словами ничего объяснить не смог бы. Эта беда была сильнее слов. Он даже не обиделся на замечание о «мужских особях», к женским он тоже до последнего времени относился без особого почтения.

…Следующим вечером Гена ее ждал. Откровенное признание полностью оправдало в его глазах раздражающее равнодушие Марьяны. Единственное, чего Гена не мог понять, – как можно было бросить такую женщину – самодостаточную, красивую, ухоженную? Только потому, что она в возрасте? Но это же глупо! Многие, кто моложе ее, выглядят намного хуже! И почему она страдает? Неужели можно так долго и самозабвенно любить? Разве ее гулящий муж-козел этого достоин? Или это жгучая, нестерпимая обида? Да, чужая душа точно потемки, а уж женская – тем более.
Звонок в дверь заставил Гену подскочить. Он быстро доковылял до двери, открыл – Марьяна стояла на пороге в своей неуместной шляпке.
– Входите.
Она кивнула, позволила ему принять пальто. Он вдруг почувствовал себя смущенным, будто в этом тесном коридорчике помог разоблачиться английской королеве.
– Ужинать будете? – его слова прозвучали, как ему показалось, совершенно невпопад.
– Нет, спасибо. Уколю вас и уйду. Меня пациент ждет, – она зашла в ванную вымыть руки.
Гена был совершенно уверен, что про пациента она придумала только что, не желая долго оставаться с ним наедине, он ведь всего лишь «особь». Настаивать не стал. В этот вечер она не сказала больше ни одного слова и молча ушла, Гена снова почувствовал себя обиженным. А как же человеческое отношение? Где ее элементарная вежливость, в конце концов? Нельзя же так огульно ненавидеть всех мужчин, он совсем ни при чем, и о заботе ее не умолял! Ну, не хочет она на него смотреть – не приходила бы. Или она это делает специально, чтобы довести его до белого каления?
Судя по остаткам ампул в коробочке, она должна была явиться на следующий день. Ну что же, это будет последний решающий раунд, а потом он про нее забудет окончательно. Пока счет был в ее пользу, и это Гену бесило. Ни одна женщина еще не заставляла его так много думать о ней.
Утром, уже почти выздоровевший, он выбрался в город – завел скучавший в кустах джип и, с удовольствием ощущая, что ягодица его больше не беспокоит, направился в супермаркет. Когда вечером пришла Марьяна, он снова с достоинством королевского дворецкого принял ее пальто, дождался, когда она вымоет руки, и настойчиво пригласил в кухню, загородив мощным приземистым телом дверь в комнату. Докторица вонзила в него сверху вниз презрительный взгляд, в котором читалось явное сожаление об излишней откровенности. Она желала избавиться от него как можно скорее, это чувствовалось по ее напряженной спине и сжавшимся в нитку губам. Но Гену, уже вставшего на тропу войны, не смущало ни то, что он был ниже ростом, ни ее испепеляющие взгляды. Он был сильнее, сопротивляться было бы глупо, женщина сдалась.
Марьяна с неохотой вошла в кухню и резко остановилась, словно всем телом налетела на невидимое препятствие – стол был накрыт легкими закусками, в вазе стоял букет крупных белых роз, рядом гордо возвышалась открытая бутылка красного вина, по бокам – два высоких фужера на тонких ножках, специально купленных Геной в посудном отделе. Он не был специалистом по сервировке, но в этот раз сам невольно залюбовался произведением своих рук. Это было по-настоящему нарядно, аппетитно и довольно изящно – никаких тяжеловесных ваз, хлебниц, блюд, только две тарелки с приборами и маленькие одинаковые салатницы, которые он раскопал в пыльном серванте. Она повернулась к нему всем телом, лицо ее перекосилось от ярости, стало неестественно бледным.
– Что вы себе позволяете? Вы что, пожалели меня? – ему показалось, что она вот-вот зашипит и вцепится ему когтями в лицо.
Гена не выдержал и, глядя ей прямо в переносицу, громко и устрашающе рявкнул:
– Нет, это вы себе что позволяете? Как вы себя ведете? Я что, не могу вас отблагодарить? Вы по-прежнему будете относиться ко мне как к помойной собаке? Или боитесь, что я, как мужская особь, изнасилую вас прямо на кухне? Вам как больше нравится – на столе или возле мойки?
Марьяна несколько секунд смотрела ему в глаза, ярость на ее лице сменилась немым отчаянием, она первая отвела взгляд и слегка покраснела.
– Да, действительно, глупо. Простите меня. Я, кажется, забылась.
– Садитесь за стол, – Гена приказал это так, как когда-то приказывал новичкам-курсантам стоять смирно.
В один момент потеряв весь свой запал, она повиновалась и села, он налил ей вина.
– Я за рулем.
– Ничего с вашей машиной не случится, уедете на такси. Ну, давайте. И прошу меня простить, если я вас чем-то обидел, – он по-прежнему говорил с напором, будто боялся, что она его перебьет.
– Странно это все как-то, – она расслабилась, лицо ее стало нежным, помолодело. – Ну да ладно. Я действительно смертельно устала и голодна.
Она выпила залпом вино и стала закусывать, не глядя на Гену. Гена тоже ел молча и думал о том, что ей очень подходят эти белые розы – такие же отрешенно-холодные внешне, но наполненные бьющей через край жизненной энергией. Роскошные цветы в разгар мрачной серой зимы и оттого невообразимо притягательные. Как и эта женщина. Гена снова налил ей вина, и себе налил, потом осторожно проговорил.
– Марьяна Владиславовна, можно задать вам прямой вопрос? Только не швыряйте в меня бокалом, пожалуйста. Я не совсем здоров, – она неожиданно улыбнулась ему мягкой доброй улыбкой, которая сделала ее совершенно беззащитной, от этой улыбки у Гены вспотели ладони. – Вы его действительно так сильно любили?
Взгляд ее снова стал холодным, она моментально ушла в себя.
– Я от него зависела.
– В деньгах?
– Нет, в другом. Но я не хочу об этом говорить, это слишком женское, личное, – она поставила недопитое вино на стол. – И знаете, я все же пойду. Я в порядке, спасибо за ужин. Меня давно никто так вкусно не угощал, – она решительно встала из-за стола и направилась в прихожую. – Дайте мне, пожалуйста, пальто.
Гена помог ей надеть пальто. Когда его ладони коснулись ее плеч, он не выдержал, сильным движением обнял и прижал спиной к себе.
– Делайте со мной, что хотите, но я вас никуда не отпущу.
Тело ее напряглось, словно натянутая струна, сердце бешено заколотилось – он почувствовал это сквозь толстую ткань. Но вместо того, чтобы отпустить, рывком развернул к себе и впился в губы, почувствовав такое возбуждение, с которым справиться было уже невозможно. Ему показалось, что он сошел с ума, даже зарычал, будто добычу могли отобрать. Сейчас, сейчас… Еще секунду… Он ее просто поцелует, потискает и выставит за дверь, чтобы никогда больше не увидеть. Но Марьяна не собиралась сопротивляться и так же страстно ответила на поцелуй, обхватив его шею гибкими руками.
Он плохо помнил, что было потом – взрывы с фейерверками, вселенская катастрофа, лавина, смявшая обоих, рождение новой вселенной… Или гибель…
Он даже не понял, сколько продолжалось это смятение – вечность или секунду, – понял только, что, дожив до пятидесяти лет, ни с кем не испытывал таких сильных ощущений и до этого момента занимался со своими партнершами не любовью, а неким жалким подобием секса. С Марьяной он совершенно потерял голову, и она, кажется, ответила ему полной взаимностью, двигаясь с ним в унисон, подстегивая и направляя, и уже неважно было, что Гена, имея некрасивое лицо и располневший живот, внешне казался неповоротливым, словно асфальтовый каток. Она перетекала в его мощных руках живой подвижной субстанцией, легко становилась его продолжением, увлекала за собой, манила и снова растворялась в нем – как талантливая танцовщица в руках опытного партнера. Она будто знала о нем то, о чем он сам никогда не подозревал, вытащила это на свет божий, завладела новым знанием и использовала в собственных целях, заставив понять, что он до сих пор не жил, а существовал. Но до чего же это было захватывающе! Гена уже знал, что отныне готов вечно следовать за ней и никогда не останавливаться – пока не начнется агония. Теперь она ему была нужна вся – с ее дурным характером, гибкой спиной, длинными ногами и сеточкой синих капилляров на сильных бедрах.
Когда все закончилось, и они лежали, тесно обнявшись и тяжело дыша, она вдруг спросила:
– Как тебя зовут?
– Гена.
Она взяла его широкую ладонь, поднесла к лицу, нежно провела его пальцами по своей щеке, словно наслаждаясь этими прикосновениями. Потом высвободилась, рывком села и сказала в сторону стены, завешенной стареньким ковром.
– Я пойду. Извини.
Гена залюбовался ее совершенной спиной, плавно сужающейся к узкой талии.
– Я тебя никуда не отпущу.
– Я должна ночевать одна, мне так будет проще.
– Но почему?
Она замолчала. Гена сел рядом, пощекотал губами ее ушко и тихо спросил:
– Ты мне не веришь?
– Нет.
– Ну и не верь. А я все равно тебя не отпущу.
Марьяна повернулась к нему, взяла его лицо в ладони.
– Понимаешь, это и есть моя зависимость – непреодолимое желание верить. Если я начну привыкать к тебе, сойду с ума, как начала сходить после него. Ты же видел мои глаза.
– Мне кажется, мы не сможем вот так просто расстаться.
– Почему?
– У меня такое ощущение, что это…
Она перебила его:
– Это неутоленная страсть, физиологический голод. Поверь мне как врачу, пройдет быстро, – она отпустила его, быстро оделась и действительно ушла, не сказав больше ни слова.
Гена откинулся на подушки. На душе у него стало так скверно, будто над головой сомкнулась черная бездна, издевательски показав напоследок райские чертоги. Он подумал, что женщина с таким ярким темпераментом действительно не для легких связей. Она потребует его целиком. Готов ли он к этому? Ответа не было, он никогда не знал подобных отношений, это пугало. И все же что-то заставило его рывком подняться, быстро одеться и выйти за ней на улицу.
Было очень тихо, холодно, он привычно поежился и растерянно огляделся вокруг, не зная, что ищет. Гордая и высокомерная Марьяна наверняка давно уехала. Только зачем эта гордость, кому она нужна, кто ее оценит? Невыносимая женщина! Возле подъезда, на тротуаре, стояли в ряд, опасно прижавшись грязными боками, застывшие на ночном морозце машины, их владельцы давно смотрели телевизоры в комнатах-клетках. Гена внимательно прислушался, даже зачем-то понюхал воздух. Где-то недалеко работал мотор. Он осторожно двинулся на этот звук, по привычке придерживаясь тени. В небольшом «кармане» возле соседнего подъезда он заметил серый «ланос» с зажженными фарами – обшарпанный, с помятым передним крылом. Мотор работал на холостых, из глушителя вырывалось облачко сизого дыма. Испугавшись, что машина начнет сдавать назад, он ускорил шаг и услышал плач. Женщина лежала на руле и горько рыдала, вздрагивая всем телом. По глупой шляпке он узнал свою неожиданную любовницу. Гена рывком открыл водительскую дверь.
– Что? – она подняла к нему перекошенное лицо. – Что вам опять от меня надо?
Гена не церемонясь, отодвинул Марьяну от руля, выдернул из замка зажигания ключ, схватил ее сумку с пассажирского сиденья и вытащил женщину из заглохшей машины. Он злился как никогда. Ее постоянное бессмысленное сопротивление было непонятным, раздражающим до предела. Да сколько можно строить из себя королеву? Это выглядело попросту нелепо, всему есть предел, и силе характера – тоже!
– Хватит! Надоело! Пошли.
Он не дал ей опомниться и, крепко обняв, быстро повел в подъезд. Марьяна больше не сопротивлялась, обмякла, руки ее дрожали. Она будто сломалась, как ломается умершее зимой дерево от первого порыва весеннего ветра. Он затолкал ее в квартиру, быстро снял пальто, небрежно закинул на вешалку шляпку, повел на кухню, усадил и заставил выпить полстакана водки. Она выпила и спрятала лицо в ладони, потом подняла на него покрасневшие опухшие глаза.
– Я не истеричка… Просто…
– Молчи. Я знаю, что с тобой.
– Откуда?
– Просто знаю. Видел многое. И ничего не надо мне объяснять. Сейчас пойдем спать.
Водка подействовала, ее глаза посоловели.
– Самое печальное, что я его действительно любила и мне с ним было очень хорошо, вот в чем была моя зависимость. А с тобой я просто не сдержалась, мне безумно стыдно, прости. Я тебя не знаю, – Гена покачал головой, но она не дала ему сказать, перебила, – я в марте уеду в Африку. Хирургом.
– Уехать ты всегда успеешь. Захочешь, поедем вместе. Но не в марте.
– Ты н-не смеешь мне указывать! – ее язык стал заплетаться.
– Я и не собираюсь. Просто не пущу. А сейчас – спать.
Он осторожно поднял ее, повел в комнату, раздел, оставив лифчик и трусики, уложил на диван и подоткнул одеяло. Он ухаживал за ней, словно за больным ребенком, и думал, что это замечательно – беспокоиться о ком-то, таком близком и беззащитном. Марьяна, смертельно уставшая и измученная переживаниями, тут же уснула. А он лежал рядом, слушал ее тихое дыхание и долго не спал, размышляя о том, что никогда еще ему не хотелось ни о ком так нежно заботиться, как о ней. Эта колючая, независимая, совершенно невыносимая женщина была ранимее бабочки-однодневки на весеннем лугу.
Он задремал только под утро, а проснувшись, перепугался, что она опять ушла не попрощавшись. Но в ванной бодро шумела вода. Марьяна вышла, завернувшись в широкое полотенце, с длинных мокрых волос на пол стекали крупные капли. Была она вся розовенькая, чистая, успокоенная, и Гена не выдержал, схватил ее за руку, притянул ее к себе. Новая близость оказалась более осознанной, Марьяна прижималась к нему, обхватывала его бедра длинными ногами, медленно гладила тело и лицо, целовала глаза. Гена спросил ее, сильно ли он уродливый, Марьяна ответила утвердительно и попросила ей не мешать. Он равнодушно подумал, что для того, что между ними уже произошло и происходило теперь, его внешность была не важна. Скорее всего, что-то случилось на уровне души, но о душе он не имел ни малейшего понятия, считая ее наличие выдумками попов. Потом они лежали, разговаривали, она уже привычно играла его пальцами возле своей щеки.
– Манечка, что у тебя с машиной?
– Неудачно припарковалась. Я не Манечка.
– Тогда Маруся. Надо отремонтировать. У тебя есть деньги?
– Да, просто не хочется. Все равно уезжать. Не называй меня Марусей.
– Ты никуда не поедешь, моя ласковая Мусечка.
– Почему?
– Потому что ты мне очень нужна.
– Ты меня не знаешь.
– Я вообще ничего не знаю, кроме одного – ты сводишь меня с ума.
– Я взрослая, мне сорок пять.
– А мне пятьдесят. Значит, будем договариваться по-взрослому. Ты никуда не уедешь в марте. А потом, когда я закончу работу, мы будем вместе. До конца жизни.
– Так не бывает. Через время мы начнем кидаться друг на друга с претензиями. Сейчас у тебя эйфория, но скоро останется голая проза – приготовить еду, первым попасть в туалет утром, убрать посуду. Я знаю, о чем говорю. Ты глупец, Геша, даже не представляешь себе, как это сложно в таком возрасте – начать жить вместе.
– Не настолько. Я расчетливый и дальновидный проходимец. Это ты все слишком усложняешь.
– Но ты же никогда не был женат.
– Не был, но зато с бытовыми проблемами давно научился справляться сам. И вообще, вымыть посуду – не вопрос, было бы что мыть.
Так они лежали и перекидывались ничего не значащими фразами, будто о более сложных вещах говорить им было страшно, но молчать уже было невозможно. Вдруг он приподнялся на локте и заглянул ей в лицо, его взгляд был предельно серьезным.
– Маня, я не могу сейчас ничего загадывать. Давай сделаем так. Ты заходи. Не так часто, как мне хотелось бы, но заходи. У меня крайне сложное неоконченное дело в Симферополе. Я просто сейчас безумно занят. Я буду ждать всегда, но не знаю, где буду сам. Мне важно, чтобы ты никуда не исчезла, а потом я тебя найду.
– Я приду через три дня.
– Хорошо, – он прижался губами к ее глазам и с наслаждением вдохнул запах чистой кожи…

Марьяна пришла через три дня, а потом еще, и еще, их встречи стали частыми. Сжигающая обоих страсть, агрессивная, жаждущая и сокрушительная, постепенно стала тише, волшебным образом преобразившись в истинное наслаждение – позднее, совершенно нежданное и оттого особенно желанное. Как ни удивительно, у них оказалось много общего: командировки, гуманитарные миссии, знакомые. Об Африке они могли говорить часами, вспоминая саванну и пустыни, рассказывая друг другу случаи из жизни, обсуждая местных знаменитостей. Они даже бывали там в одно и то же время и только по чистой случайности не встретились. Гену не интересовали госпитали, он практически не болел, а Марьяна крайне снисходительно относилась к приезжавшим на джипах военным, воспринимая их как бездушных роботов с набором команд в голове.
Оба прекрасно владели английским, и, готовя на тесной кухоньке завтрак после очередной проведенной ночи, с удовольствием общались на иностранном. Гена постоянно комплексовал по поводу своей внешности и того, что ниже ее ростом, просил не смотреть на него, закрывал лицо руками, Марьяна улыбалась и обнимала его. А потом догадалась, что он это делал специально, чтобы вызвать заботу к себе. А когда она вдруг задумывалась, вспоминая прошлое, он обнимал ее и тискал, словно медведь, в своих огромных лапах, не давая печалиться, и, как она ни фыркала, называл Манечкой и Марусей. Он придумывал для нее новые смешные имена, каждый раз разные. Она даже хотела их записывать, но забывала это сделать, потому что его глупое мимишное воркование всегда заканчивалось сексом, а после него было не до имен.
Марьяна все еще не могла поверить, что этот неуклюжий, совершенно непривлекательный мужчина и есть ее единственная родственная душа, о которой она втайне задумывалась на протяжении всей жизни. По сравнению с ее бывшим – очень правильным, вежливым, обаятельным, но похожим на пустое обезжиренное молоко, – Гена казался ей грубым и невоспитанным, но удивительно живым. Ни в ком и никогда она не встречала столько нежности, заботы и сочувствия, как в этом некрасивом мужике. Он действительно готов был носить ее на руках и делал бы это постоянно, но она не позволяла, беспокоясь о его спине – возраст все-таки. Не обращая внимания на ее сопротивление, он целовал ей каждый пальчик на ноге, щекотал губами кожу под коленками, и для Марьяны эти неуклюжие ласки стали гораздо более сильным доказательством его чувств, чем слова, которым она разучилась доверять.
Он даже размешивал растворимый кофе в ее смешной фарфоровой чашечке и приносил в постель. Это было нелепо и смешно, но глаза его сияли, по-настоящему светились счастьем, он гордился тем, что умеет ухаживать за ней. И Марьяна не решалась ему сказать о том, что растворимый кофе с печенюшкой на блюдечке в постель – дурной тон. Он делал то, что умел, и делал это так искренне, с таким воодушевлением, что заподозрить его в лицемерии и лжи, как бывшего мужа, было невозможно. О нем Марьяна теперь если и вспоминала, то только с легким омерзением, поражаясь, как могла так сильно убиваться по нему после развода.
А когда она, наконец, расслабилась окончательно и дала себе волю поверить, Гена исчез без следа, оставив в пустой квартире бесформенную сумку с парой теплого белья, свитером и спортивными штанами. Ни записки, ни намека о том, куда он делся, в квартире не было. Марьяна, не осознавая происходящее, приходила каждый день и ждала, ждала… – до тех пор, пока ей по почте не пришло уведомление от риэлтора о расторжении договора с нанимателем квартиры. Когда ей позвонили и спросили, намерена ли она сдавать эту квартиру снова, она категорически отказалась.

Мои книги на ЛитРес

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *