Она не умела стрелять, 11 глава

Ирина Сотникова. Роман

…После того, как Александра исчезла, Зоечка считала часы – очень хотелось, не теряя ни минуты, броситься на поиски Антона Коваленко. Но она не могла этого себе позволить, понимая, что за ней могут следить. Одиночество, такое привычное и спокойное раньше, стало изматывающим. Каждый день тянулся медленно, проживался ею бездарно и болезненно – в томительном ожидании «гостей», оставивших после себя «сюрпризы» в виде прослушивающих устройств. К счастью, милицейские так и не явились.
В новостях, которые Зоечка теперь не пропускала, внимательно вслушиваясь в каждое слово, о продолжении декабрьских событий стыдливо молчали, словно их не было вовсе – все новости были посвящены подготовке к Новому Году и событиям в Украине, напоминавшим начало Смутного времени. Ни праздники, ни смута на материке Зоечку не интересовали. Измученная неопределенностью, она с трудом дождалась, когда закончились новогодние каникулы, чтобы начать действовать, – как и пообещала пропавшей Ксане. Твердо решив разыскать компьютерщика, она уже не задумывалась о возможных последствиях своего поступка – ей просто необходимо было с кем-то поговорить, иначе жить дальше было невыносимо.
Наконец началась и в какой-то бестолковой суете довольно быстро завершилась первая рабочая неделя. В пятницу, полная решимости выполнить задуманное, Зоечка вернулась после отработанных уроков домой, оделась в обтягивающие джинсики, курточку с капюшоном – и сделалась похожей на одну из своих легкомысленных студенток. Надеясь на счастливый случай, она сразу направилась в винный подвальчик «Кассандра», не веря, что найдет Антона с первого раза. Но она стремилась хотя бы таким образом внести свой маленький вклад в дело спасения подруги. А вдруг повезет, и она хотя бы что-нибудь о нем узнает?
Веселье в «Кассандре» шло полным ходом. Зоечка заказала бокал сухого вина, пристроилась возле барной стойки, начала осторожно оглядываться. Судя по описанию Ксаны, похожий тип сидел в одной из компаний и успел изрядно напиться. Он лез обниматься к таким же выпившим девчонкам, громко разговаривал и размахивал длинными руками. Пока она раздумывала, он это или не он, как подойти и что сказать, в подвальчик ввалилась группа парней, они явно были навеселе. Двое сели возле Зоечки, сходу стали ей предлагать совершенно непристойные вещи, один из них положил ей ладонь на колено и похабно засмеялся. Зоечка не выдержала и взвизгнула.
– Не трогайте меня, уберите руки!
Юнцы заржали:
– Гы-гы-гы! А зачем ты тут тогда сидишь? Кайф ловишь? А ну, пошли с нами, мы тебя научим хорошим манерам!
Зоечку захлестнула паника, она отпихнула того, кто начал ее лапать, вскочила со стула, намереваясь бежать, и ударилась всем телом о долговязого длинноволосого парня, который, покачиваясь, уже стоял сзади нее. Он сгреб ее длинной ручищей и задвинул себе за спину.
– Ну? Что надо от девушки?
Юнцы напряглись.
– Эй, Робин Гуд, отвали, наша метелка.
– Мальчики, не хочет она вас, – ее защитник сказал это неожиданно интеллигентно, почти ласково, и этот тон был намного оскорбительнее самых грубых ругательств.
Повисла пауза. Бармен предостерегающе постучал стаканом по стойке и кивнул подбородком в сторону выхода. Юнцы подхватили едва стоявшего на ногах парня, энергично поволокли на улицу. Его компания сделала вид, что это их не касается, и продолжила веселье. Ошарашенная тем, как быстро все произошло, Зоечка постояла некоторое время возле стойки, бросила вопросительный взгляд на бармена, но тот демонстративно отвернулся. Она вышла на улицу, осторожно огляделась. За деревьями, в кустах, шла потасовка, раздавался мат, сдавленные стоны. Ей стало страшно: что делать? Они же его искалечат или убьют! Антон это или не Антон? А он ей так сейчас нужен!
Она беспомощно оглянулась – проходившие мимо люди постарались как можно скорее скрыться с глаз, на улице больше никого не было. К счастью, возле бара притормозила патрульная машина с крутящейся мигалкой. Возня в кустах моментально стихла, четыре тени бесшумно кинулись прочь. Машина двинулась дальше. Зоечка некоторое время выжидала, потом с опаской двинулась в кусты. Антон – если это был он – лежал на боку в ворохе не убранных с осени мокрых листьев, поджав длинные ноги к животу, и тихо стонал. Она присела рядом на корточки, тронула его за плечо.
– Эй, можешь подняться?
Парень, тяжело опираясь на руку, сел и тут же выдал в сторону содержимое желудка. Зоечка брезгливо вскочила на ноги, отшатнулась. Прокашлявшись, он уставился на нее мутными глазами.
– Ты кто?
– А ты кто? Как тебя зовут?
– Антон. Слушай, иди прочь, я без денег. Мне надо полежать, – и он опять завалился в листья.
– Я не проститутка! – Зоечку накрыла волна злости. Захотелось бросить эту пьянь, забыть о нем, как о случайном кошмаре. Но она схватила его за плечи и со всей силы стала трясти. – Вставай!
– Зачем?
– Поедем домой.
– Не поеду, отвали.
Он оттолкнул ее, и тогда Зоечка с наслаждением стукнула его кулачком по уху.
– Вот мудак! Никогда не поверю, что Ксана могла с тобой дружить! Пошел ты…
Антон вдруг в одну секунду будто протрезвел, резко сел и перехватил ее за кисти рук.
– Что ты сказала? Откуда ты ее знаешь?
– Если ты поедешь со мной, я тебе о ней расскажу. Но для начала надо подняться. Ты слишком тяжелый, я не справлюсь.
Цепляясь руками за дерево, Антон с трудом встал, закинул руку ей на шею. Они вышли к дороге, и Зоечка очень удачно поймала такси. Она еще долго потом с чувством досады вспоминала, как пахнувший блевотиной Антон, пока они ехали, пытался завалиться ей на плечо, как она еле заволокла его на четвертый этаж, то и дело поднимая с четверенек, как он уснул сразу же, едва она помогла ему добраться до дивана. Странно было, что молчал и куда-то спрятался Бегемот. Зоечка расшнуровала, стала снимать с гостя грязные тяжелые ботинки, ожидая обнаружить под ними нечто дырявое и несвежее, и была крайне удивлена тем, что носки дорогие и без запаха. Но ей некогда было размышлять над этим несоответствием, она устроилась рядом в кресле, намереваясь караулить, пока он проспится. И не заметила, как сама провалилась в сон.

…Антон открыл глаза, попытался найти на тумбочке часы, которые всегда снимал с руки ночью. Ни часов, ни тумбочки не было. Хуже всего было то, что возле его плеча сидел невероятных размеров мохнатый черный кот с пронзительно-желтыми глазами. Зрачки его вдруг стали сужаться, вытягиваясь в вертикальные полоски, загибающиеся книзу усы пошевелились. Кот широко зевнул, обнажив ярко-розовую пасть и стертые клыки. Антон, смертельно перепугавшись, резко отпрянул назад и со всей силы ударился головой обо что-то твердое, затылок взорвался болью, в глазах замелькали всполохи. Кот истошным голосом заорал, бросился на Антона, вцепился острыми когтями в свитер и, пытаясь освободиться, окончательно запутался в нитях.
– Бегемот, прекрати! – звонкий девический голос резанул слух, кто-то отодрал от него черное чудовище. – Ну, как тебе не стыдно? Иди, гуляй.
Перед лицом Антона оказался стакан с водой. Он жадно выпил и огляделся.
– Где я?
Худенькая очкастая девица с недовольным выражением лица, одетая в обтягивающие джинсы и черный гольф, махнула рукой в сторону двери.
– Ванная там, – и ушла.
Антон проводил взглядом ее стройную фигурку с круглой попкой и лениво подумал, что девочка вполне ничего, только большие очки ее сильно портят.
Надо было двигаться, выяснять, что случилось. Вот гадость! Куда же он опять вляпался? Антон с трудом поднялся, посидел, хотел натянуть ботинки, но их не было – вместо привычной обуви стояли старомодные мужские тапки. «Большие», – подумал он, но тапки, как ни странно, оказались впору. Антон облачился с осторожностью, пошевелил внутри пальцами – вдруг слетят. Не слетели. В ванной он себя внимательно рассмотрел – лицо опухшее, под левым глазом синяк, бровь разбита. Он долго умывался холодной водой, с трудом вспоминая, что произошло накануне, но ничего, кроме ненавистной милицейской мигалки, режущей ночной воздух ядовито-синими огнями, вспомнить не смог. Что за девица? Он ее никогда не видел. Да и ванная была незнакомой – расчески, фен, баночки с кремом, единственная зубная щетка в стаканчике. Он что, у нее дома? Но как он здесь оказался? Этого он не помнил совершенно.
Антон давно обещал себе перестать напиваться, но ничего не мог с собой сделать. Как только он попадал в компанию, терял счет тостам, от души веселился, чудил не по-детски, даже хулиганил. Наутро каждый раз просыпался с жестоким похмельем. В этот раз он, кажется, сильно перебрал – голова болела так, будто в нее заколачивали гвозди. Как можно было забыть, что с ним произошло? Интересно, был ли у него с этой девицей секс? Судя по ее виду, он ее явно чем-то обидел. Ладно, без паники!
Почувствовав запах свежезаваренного кофе, Антон покинул свое убежище и направился в кухню. Кофе захотелось нестерпимо, желудок сдавил голодный спазм. Девица поставила перед ним чашку, Антон с наслаждением вдохнул горячий аромат.
– Кто вы и где я? – он спросил, не глядя на нее, ему почему-то было очень стыдно.
Зоечка тоже налила себе кофе и села напротив. Патлатый Антон уже не казался ей таким омерзительным, как накануне. У него были перепуганные светло-серые глаза, тонкие черты лица, красивые мужественные руки с длинными пальцами. Зоечка вдруг не к месту подумала, что он очень хорошо смотрелся бы на сцене – в смокинге, со скрипкой.
– Поговорим о Ксане. Она моя единственная подруга.
Антон вскинулся, взгляд его прояснился, стал внимательным. Он жадно потянулся к ней навстречу и цепко схватил ее за кисть. Зоечка осторожно высвободилась.
– Что ты о ней знаешь?
– Последний раз я ее видела через сутки после трагедии. Она ночевала в заброшенном дачном поселке, вечером пришла ко мне, а утром исчезла навсегда. В этот же день у меня делали обыск, оставили жучки. И всё… с тех пор она пропала.
– Жучки? – Антон оглянулся.
Зоечка улыбнулась.
– Я их выкинула.
Она во всех подробностях рассказала ему все, что произошло с ней и Ксаной. Антон изменился на глазах – собрался, стал предельно серьезным, сосредоточенным, напряженно слушал, разглядывая собственные руки с разбитыми косточками. Зоечка закончила, повисла пауза.
– Ты молодец, что нашла меня. Мне об этом даже не с кем было поговорить. Если бы я знал, как ей помочь, я бы помог.
– Ну, хорошо, подумай, ничего странного в вашей редакции за прошедший месяц не произошло?
Он пожал плечами.
– Ничего. Разве только Иннуся поругалась с главредом – она вообще на всех стала кидаться. Ну, и разговоры какие-то странные вела, я два раза слышал. А сейчас ее уже нет – уволилась. Как-то слишком резко, неожиданно.
– Кто такая Иннуся?
Антон рассказал обо всех, кто работал в редакции. Зоечка внимательно выслушала, и Антон удивился, что впервые в его безалаберной жизни кто-то воспринимал его всерьез, стараясь не пропустить ни одного слова. Ощущение было незнакомым и захватывающим.
– Хорошо, Антон, а ты не думал, что ваша Инна Николаевна и есть тот самый «крот», подставивший Ксану?
– Думал. Только зачем? У Инны и так все слишком хорошо, зачем ей Ксана?
– Чтобы стало еще лучше. Богатые люди хотят много денег, ваша Инна не исключение.
– Это уже ничего не меняет, Ксане от этого легче не станет. Знать бы, где она…
Тихо и спокойно они разговаривали до самого обеда, пока не захотелось есть. Зоечка нажарила оладий с яблоками. Антон, давно отвыкший от домашней еды, съел все. Бегемот, спрятавшийся после неудачного нападения, тихонько прокрался в кухню и устроился в углу возле мойки. Он сидел, похожий на изваяние и, не мигая, рассматривал Антона.
– Зоя, чего он меня гипнотизирует? Опять кинется?
– Нет, он очень умный. Только пьяных не любит, ты для него был угрозой.
– У тебя прямо Бегемот, как в «Мастере и Маргарите».
Зоечка рассмеялась, и Антон вдруг поразился: какие у нее были ровные белые зубы, словно отборные жемчужины, и сама она вся была аккуратненькая, ладная, уютная. Зоечка смутилась, снова стала серьезной.
– А он и есть Бегемот, это его имя, – кот, услышав свою кличку, довольно муркнул и легким движением запрыгнул ей на колени, Зоя нежно погладила его по спине.
Антон покачал головой. Все ему в этой старенькой чистой квартире показалось удивительным, почти сказочным – и невероятный кот, и его необыкновенная хозяйка, совершенно не похожая на остальных девушек. Он подумал, что она могла бы стать идеальным прообразом хрупкой и одновременно сильной девушки-аниме, которую он мечтал создать для своей новой компьютерной игры, но промолчал – природная осторожность не позволяла ему при первой встрече откровенничать с незнакомками.
Уже в тесном коридорчике, облачаясь в свои эксклюзивные ботинки, Антон робко спросил:
– Можно, я к тебе зайду еще раз?
Зоя, уверенная, что никогда никому больше не будет радоваться, вдруг тепло улыбнулась.
– Только позвони заранее. Я оладий нажарю.
– Лады.
Антон ушел, а Зоечка пожалела, что дала ему такое опрометчивое обещание. Молодой мужчина подошел к ней так близко впервые, это ее сильно смутило. Она не понимала, как себя с ним вести, когда он придет в следующий раз. Успокаивая себя тем, что он младше ее, да еще и балбес, как говорила о нем Ксана, она ловила себя на том, что чувствует странное волнение. Ей понравилось его узкое интеллигентное лицо, руки, длинные волосы, вызвав в воображении образ мифического Странника, одинокого и неприкаянного, крайне ранимого и оттого пугающегося людей. Она попыталась запретить себе думать о нем, приписывая новые мысли одиночеству, но то же воображение услужливо подсказало новый образ: она сама, сирота-затворница, которую Странник пришел освободить из неприступной башни. Рассудительная Зоечка посмеялась над собой, обозвав сказочницей, и решила больше не приглашать Антона – в крайнем случае, встретиться в городе. И все же этот необычный парень стал частым гостем в ее квартире, даже Бегемот к нему почти привык – демонстративно не обращал внимания.

Как ни странно, ее новый знакомый оказался умным, начитанным, легким в общении, много и увлекательно рассказывал о своей работе и даже, смущаясь и краснея, подарил ей нарисованный им портрет. На нем Зоечка, одетая в черный обтягивающий комбинезон, была похожа на героиню японского мультфильма, смотрела исподлобья – челка ее рассыпалась, глаза сверкали, изящная фигурка излучала крайнее возмущение. Когда Зоечка спросила, почему именно так, Антон ответил, что такой ее увидел в первый раз и запомнил. Рисунок Зоя бережно поставила в сервант, к хрустальным бокалам. Ее никто никогда не рисовал, это было удивительно и по-настоящему радостно.
Несмотря на эту вполне безобидную дружбу, родившуюся только благодаря Ксане, Зоя по-прежнему панически боялась привыкнуть к своему новому неожиданному знакомому, стеснялась его, иногда намекала на усталость и нежелание общаться. Но Антон делал вид, что не понимает ее намеков, звонил каждый день и напрашивался на оладьи. Она со стыдом думала, что он голодает, и не могла отказать. Эти оладьи – с яблоками, повидлом, медом и цукатами – их сблизили, сделавшись вполне уважительной причиной частых встреч.
Незаметно пролетели две недели, январь подошел к концу. Повседневная жизнь после праздников снова вошла в привычную колею, обычные рутинные дела занимали Зоечкино время, как и раньше. И все же многое изменилось. В ее однообразное существование ворвался этот парень с длинными светлыми волосами, словно большой мажорный септаккорд, способный перевести приевшуюся минорную мелодию ее жизни в иную тональность. Ей было стыдно признаться себе, что образ несчастной Ксаны ушел на второй план, потерял очертания, вытесненный харизматичным Антоном. Зоя стала ловить себя на том, что ждет его, потому что ей очень нравилось смотреть на его руки, по-настоящему музыкальные. Наверное, такие сильные изящные пальцы – почти идеальные – были у великого Паганини. Интересно, а какие они на ощупь?
Эти мысли сбивали Зоечку с толку, угрожая разрушить такой безопасный покой. Она пыталась не думать об Антоне и снова думала, неосторожно расслабляясь в предвкушении чего-то нового, еще незнакомого – ну, совсем чуть-чуть, это ведь всего лишь мысли! От них не будет никакого вреда…

В тот вечер они пили кофе, разговаривали о современном искусстве, жаловались друг другу на мелкие рабочие неприятности. Вальяжный Бегемот тоже явился, запрыгнул на соседнюю табуретку и, не мигая, смотрел на гостя, будто внимательно слушал. Когда в разговоре возникла пауза, Зоечка поднялась из-за стола, решив сварить еще кофе. Неожиданно Антон тоже встал, подошел к ней сзади, повернул к себе и попытался прижаться губами к ее лицу. У него это вышло неловко, по-юношески неуклюже. Зоечка испуганно оттолкнула его.
– Ты что! Совсем дурак?
Он с нескрываемым изумлением посмотрел на нее.
– А что такого? Ты мне очень нравишься, я просто решил тебя поцеловать.
Они замолчали, лицо Зоечки покрылось пятнами, она тяжело задышала, с отчаянием глядя ему в глаза.
– А ты меня спросил, хочу ли я с тобой целоваться?
Он перевел взгляд на свои потрепанные, не очень чистые джинсы.
– Я тебе противен? Но это мой стиль, рабочий имидж. Меня по-другому просто не воспримут в издательстве!
– Да нет, дело не в одежде!
– А в чем?
Зоечка набрала побольше воздуха, словно не понимая, что говорить, и запальчиво крикнула:
– Ты же младше меня на три года!
Антон от удивления еще больше раскрыл глаза:
– Это как-то …заметно?
Зоя опустила глаза.
– Да нет… Просто… У меня… Я… не готова.
– К чему? Можно быть готовым только к полету в космос! Отношения – это процесс, они или есть или их нет.
– Так что, ты приходишь ко мне только ради отношений? – Зоечкин голос зазвенел. – Ты по-другому общаться не можешь?
Антон тоже повысил голос.
– Да у нас уже отношения! Просто именно сегодня мне захотелось тебя поцеловать. Что в этом плохого?
– Да в том, что мы просто дружим, а ты хочешь секса!
– Что плохого в сексе?
– А любовь, чувства?
– Это и есть чувства!
Они кричали друг на друга в голос, Антон, увлекшись, стал махать перед ее лицом руками, Зоечка отшатнулась назад, опершись о кухонную столешницу, и прогнулась в спине. Она испугалась, что он ее заденет, собьет с носа единственные очки – без них она была совершенно беспомощна. Но он, возбужденный вспыхнувшим скандалом, не заметил ее испуга.
– Что такое, по-твоему, любовь? Тебе заморский король нужен, и чтобы обязательно старше был? А принц не подойдет? Что ты о себе возомнила? Так и состаришься недотрогой!
Зоя вспыхнула, на глаза навернулись слезы обиды, губы задрожали.
– А это не твое дело! Уходи! Не хочу тебя видеть! Тоже мне, знаток женских душ, ловелас! И вообще, это мое личное дело, как я хочу состариться! Я не обязана кидаться на тебя, даже если у меня никогда никого не было! – сообразив, что сболтнула лишнее, она демонстративно отвернулась.
Антон вдруг обмяк, успокоился, внимательно посмотрел на ее нежный затылок, едва прикрытый блестящими стрижеными волосами.
– Да, не обязана. Я действительно дурак, прости, – и быстро ушел, громко хлопнув входной дверью.
С вешалки что-то упало и покатилось, в комнате сдавленно мяукнул ретировавшийся во время скандала Бегемот, все стихло. Зоечка устало подумала, что упала коробка из-под торта, которую она зачем-то хранила с прошлых новогодних праздников, и стала вяло доваривать кофе – себе. Пальцы рук дрожали, колени охватила противная слабость. К ее нежной душе вот-вот готово было прикоснуться что-то слишком горячее, взрослое, чужое, но она, кажется, вовремя избежала опасности и счастливо увернулась.
«Зачем мне отношения? – она налила кофе в чашку, помешала ложкой сахар. – Вот, есть Бегемот – и достаточно. Я уже ничего не хочу». Антон, наконец, ушел навсегда и забрал с собой то неизвестное, что готово было вот-вот ворваться в ее незащищенное сердце, теперь ей точно станет спокойно и хорошо. Благодаря ему она узнала, что такое настоящий соблазн и как его избежать. Больше это не повторится никогда. Надо только успокоиться, перестать о нем думать. Но почему-то не получалось…
Зоечка всеми силами попыталась избавить себя от нахлынувшего смятения, но вышло хуже: совершенно некстати из тайников сознания поползли старые воспоминания, ее полузабытый кошмар начал оживать. Она всю свою недолгую жизнь мечтала избавиться от него, но не могла, как ни пыталась – эти гадкие воспоминания сопровождали ее, заставляли вздрагивать по ночам, просыпаться в ужасе и с облегчением обнаруживать себя в собственной постели, а не в том жутком холодном месте, пропахшем дезинфекцией.

…Это случилось, когда ей исполнилось семнадцать лет. Приступ аппендицита навалился внезапно, во время урока, скрутил живот невыносимой болью, в глазах потемнело. Ее отвезли по скорой в городскую больницу. Зоечка навсегда запомнила гулкие коридоры, безликих медсестер в белых халатах, серые лица больных. Аппендицит не подтвердился, ее перевели в гинекологию на обследование. В тот же день медсестра вызвала ее на осмотр к врачу.
В огромном стылом кабинете с высокими окнами на всеобщем обозрении стояло гинекологическое кресло. Зоечка подумала, что любой вошедший в кабинет сможет видеть все, что на нем могло бы происходить, но долго размышлять ей не позволили – в кабинет вошел высокий широкоплечий врач с огромными ручищами, за ним группа студентов-метисов. По сравнению с доктором они показались Зоечке лилипутами. Сначала она подумала, что врач ошибся кабинетом – слишком он был большой, спортивный, самоуверенный. Но медсестра равнодушно предложила ей раздеваться и ложиться на кресло. Зоечка отказалась. Врач на происходящее не отреагировал и уже что-то писал в ее карте за столом, студенты шушукались и хихикали возле подоконника, демонстративно не обращая на нее внимания.
Пожилая медсестра прикрикнула:
– Больная, не задерживайте время, доктору на операцию. Его ждут.
С бешено колотящимся сердцем, замирая от страха и нестерпимого стыда, Зоечка сняла трусики, положила их на спинку стула и, задрав халатик, уселась голыми ягодицами на холодную клеенку.
– Ну, ложимся или как?
И Зоечка, раскинув ноги на опоры, легла. Студенты-метисы окружили кресло и с преувеличенным интересом стали разглядывать ее гениталии черными заблестевшими глазами, пряча выражения лиц за медицинскими масками. Она отвернулась, чтобы не видеть чужие маслянистые глаза. Это оказалось не просто страшно – стыд, словно серная кислота, залил и сжег ее нежное лоно. Еще секунда – и она будет мертва, жить дальше после такого позора стало бессмысленно.
Доктор подошел, надел перчатки, оценивающе посмотрел на ее плоский живот, по-хозяйски положил на него тяжелую ладонь и другой рукой сделал с Зоечкой нечто такое, от чего она взвыла от боли, вдвинулась спиной в кресло и, взмахнув ногой, со всей силы ударила голой пяткой доктора в выступающий кадык.
– Да что ты орешь, ты что, член мужской никогда не видела?
Студенты-метисы испуганно загомонили и снова сбились стайкой возле окна, доктор и медсестра стали кричать на нее в голос, а Зоечка, соскочив с кресла, зажала в кулачок трусики и опрометью бросилась вон. По внутренней стороне ее бедра потекла тоненькая струйка крови.

Она лежала на кровати в палате, отвернувшись к стене, и громко рыдала – час, два. Время для нее существовать перестало, внутри все еще билась боль. Возле нее ходили какие-то люди, ее уговаривали, что-то кололи, пытались успокоить, угрожали психбольницей – Зоечка не реагировала. Вечером после работы за ней пришла мама – уставшая, одышливая, и без лишних вопросов забрала ее из отделения. Только дома Зоечка успокоилась. Позже мама рассказала ей, что заведующая перед ней извинилась, но выговор доктору не вынесли – он был лучшим хирургом в отделении, и как раз в момент осмотра Зоечки в операционной готовили тяжелую больную с затяжным кровотечением, он торопился. Зоечка твердо сказала, что никогда больше в своей жизни не пойдет к гинекологу, мама с ней согласилась, не зная, как утешить дочь. После этого случая Зоечка обходила поликлиники и больницы стороной. Стойкое отвращение к заведениям подобного рода навсегда поселилось в ее душе, и никто уже не мог ее переубедить, что там не работают равнодушные садисты.
С тех пор страшное воспоминание поселилось в Зоечкиной голове черным склизким осьминогом, проникшим в мозг из горящих глубин ада. С годами чудовище стало почти ручным, становясь все меньше и безобиднее, она почти привыкла к нему и перестала так сильно пугаться по ночам. Скоро наступит старость, и осьминог покинет ее навсегда. Осталось совсем немного – не более десяти лет, а там – вечный покой от томительных неосознанных желаний, которые непрошеными гостями являлись с приходом очередной весны, пробуждая осьминога, заставляя его просыпаться от зимней спячки. Только вот сейчас чудовище зачем-то снова во всей своей ужасной мощи выползло из ее сознания – огромное, очень реальное, мерзкое, и не было сил затолкать его обратно. До прихода весны было далеко, и виноват в этом был только Антон. И она сама – тем, что подпустила его так близко.
Зоечка горько заплакала.
Ночью она долго лежала с открытыми глазами, разглядывая абажур включенной настольной лампы – закрыть глаза было страшно, потом забылась в дреме перед самым рассветом. Ей приснилась мама. Она гладила ее по голове, утешала, что-то рассказывала, и от этого душа Зои будто остывала, переставала пылать той нестерпимой болью позора, которую снова принесло с собой чудовище.
– Мама, мама, ну почему я не такая, как все?
– Ты такая же, моя девочка, просто твой Странник еще не поцеловал тебя.
– А что будет, если он меня поцелует?
– Чудовище уйдет, ты станешь свободна. Не противься своим чувствам, он слишком долго тебя искал.
– Мама, мама, мне так страшно…
Утро началось как обычно: Зоя накормила орущего Бегемота, сварила себе кофе. Казалось, вчерашнее происшествие не оставило в ее душе никакого следа, перегорев, словно скомканный лист бумаги. Но, когда она стала мыть забытую с вечера миску из-под оладий, возникло теплое ощущение, похожее на легкую рябь, слегка потревожившую предрассветную гладь озера. Зоечка вдруг отчетливо осознала, что у нее действительно были отношения, как бы она себя не обманывала. И удивилась. Никогда в своей жизни, подспудно мечтая о любви, она даже предположить не могла, что отношения могут начаться так просто и обыденно – с обычных оладий и позднего кофе на маленькой кухне. Любовь в ее понимании никак не увязывалась с этой простотой.
В конце концов она утомилась думать о таких сложных вещах и заставила себя выкинуть Антона из головы. Они находились на абсолютно полярных полюсах – шалопай-компьютерщик и унылая старая дева. Их миры не должны были пересечься, это произошло совершенно случайно, под влиянием Ксаны и ее беды. А это означало, что такой всплеск интереса друг к другу, словно случайная генная мутация, не будет долговечным и скоро исчезнет из времени и пространства, как досадная ошибка. Это всего лишь едва заметный мусор событий, на который вечность не обращает внимания.

…Прошло три дня после разлада с Антоном. Зоечка успокоилась и снова смирилась со своим неизбывным одиночеством – достаточно комфортным. Ее жизнь, словно стрелка осциллографа, на короткое время сошедшая с ума во время грозы, вернулась к обычному состоянию, стала ровной. По-другому она жить не умела и уже не хотела.
В тот вечер она вышла из здания музыкального училища и собралась быстро бежать через мост к остановке – резкий ветер задувал под пальто, выхолаживал шею и грудь, даже шерстяной шарф не спасал. Вдруг ее внимание привлек высокий молодой мужчина с белой розой в целлофане, одиноко стоявший у подножия лестницы. Сначала она невольно засмотрелась на розу, которая ярким пятном выделялась на фоне его темной одежды. Сам мужчина показался ей знакомым, и она не сразу поняла, что это Антон. Строгое пальто до колен, классические брюки, туфли, тщательно убранные длинные волосы – он был до невозможности элегантным. Зоя не сдержалась, подошла к нему вплотную и стала разглядывать его во все глаза, не скрывая изумления.
Он вручил ей розу, она осторожно взяла, неловко вдохнула ее запах, прижавшись своим маленьким вздернутым носиком к тугим холодным лепесткам. Роза издавала очень слабый, с кислинкой, аромат. Она снова подняла на него глаза, в которых бился немой вопрос.
– Зойка, ну чему ты удивляешься? Это всего лишь одежда!
– Антон, но зачем? А роза зачем?
– Мы идем с тобой на концерт в Русский театр – мне на работе выделили билеты. В партере, восьмой ряд. Представляешь, «Реквием» Моцарта! Не пойду же я туда один и в ботинках с заклепками!
Антон показался ей несколько возбужденным, Зоя удивилась еще больше.
– Разве тебе интересна классическая музыка?
– А почему бы и нет? Пошли, надо успеть выпить кофе с пирожными, я замерз, – он взял ее холодную ладонь, спрятал себе под локоть, – Зоечка не нашлась что ответить, они так и пошли – чинно, рядышком, под удивленными взглядами студентов и преподавателей, покидавших корпус.
Антон явно наслаждался произведенным эффектом. Это чувствовалось по тому, как он самодовольно улыбался, поддерживая ее за талию, когда они садились в троллейбус, как защищал от втискивавшихся в мокрое салонное нутро горожан. Это было видно и по тому, как он ухаживал за ней в кофейне, подкладывая на фарфоровую тарелочку угощение. Зоечка была дико смущена и обескуражена. Всего несколько дней назад они разругались вдрызг, и она почти перестала думать о нем. И вот, он снова рядом, будто не было никакой ссоры и долгих сомнений.
Зачем она Антону? Чего он добивается? Зачем надел эту необычную одежду, которая ему так необыкновенно идет?
Концерт был чудесным, профессионализм музыкантов и хора оказался на высоте. Зоечку охватил настоящий восторг, такого сильного эмоционального подъема она не испытывала много лет – пожалуй, со времен своего студенчества. Зоечка знала «Реквием» практически наизусть, но прослушивание в живом исполнении необыкновенно взволновало ее. Она подумала, что у нее никогда не будет яркой жизни, как у Моцарта, она никогда не узнает настоящей любви, не испытает радостей, которыми человека щедро одарила природа. Ей вдруг стало жаль себя, на глаза набежали непрошеные слезы и предательски защипали веки под очками, но она терпела и не смахивала жгучую соленую жидкость, опасаясь выдать волнение. Антон почувствовал ее состояние, осторожно взял замерзшие пальцы и сжал в своей горячей ладони, она благодарно пошевелила ими в ответ. Это простое движение вдруг дало ей понять, что она не одинока, что рядом сидит человек, который также слышит эту удивительную музыку и также взволнован.
После концерта они спустились на набережную Салгира. Было тихо и холодно, ветер успокоился, посыпал мелкий снежок. Антон обнял Зоечку, чтобы ей было теплее, она не стала сопротивляться. Так они и шли, тесно прижавшись друг к другу, словно единое существо. Он поднялся с ней до четвертого этажа и остановился, не зная, что делать дальше. Зоечка не решилась попрощаться с ним перед дверью.
– Ты …это, заходи. Надо, наверное, согреться чаем, очень холодно.
– Да, замерз. Было бы неплохо…
В коридоре, как только захлопнулась входная дверь, он обнял ее, прижал к себе, начал настойчиво целовать, не позволяя спрятать лицо.
– Что?.. Что ты делаешь? – ее голос прозвучал неуверенно.
Антон ответил жарким шепотом, как будто их кто-то мог подслушать:
– Молчи. Я больше не могу ждать, когда ты разрешишь себя потрогать. Мне и так с тобой очень трудно.
– Но я…
– К черту разговоры, я хочу быть с тобой. Если ты мечтаешь прогнать меня, лучше сделай это прямо сейчас, и я обещаю исчезнуть навсегда. У тебя совсем мало времени.
– На что?
– На то, чтобы выставить меня за дверь.
Зоечка замолчала, смертельно испугавшись, что он действительно может уйти. Антон, воспользовавшись паузой, снова стал прижиматься к ее непослушным замерзшим губам, гладить и захватывать большими ладонями короткие густые волосы. Она больше не отталкивала его, не возмущалась, только неловко подставляла лицо. Не обращая внимания на ее смущение, Антон повел Зоечку в спальню, стал раздевать – ласково, словно ребенка, поглаживая, не позволяя ни о чем думать, кроме этих поглаживаний, от которых ее телу становилось жарко. Зоечка решила, что именно сейчас то, что должно произойти, будет самым правильным – в ней все еще звучал «Реквием», наполняя непривычной жизненной энергией. Ощущение, что она может навсегда упустить самое важное событие в своей жизни, стало острым до невозможности.
Но внутри все еще бился страх – она панически боялась того самого сокровенного момента, который происходит с каждой девушкой в первый раз. Когда это, наконец, случилось, она не почувствовала дискомфорта. Кажется, тот доктор оказался ее первым мужчиной. На душе стало неуютно – она ожидала чего-то очень сложного, трудного, что ей хотелось бы пережить именно с Антоном, требуя от него столь желанной ласки и сочувствия. Но ее любовник, оказавшийся очень нежным, не дал ей возможности предаваться глупым мыслям, легко подчинив ее неумелое тело своим вполне взрослым и осознанным мужским желаниям. Он заставил ее, устыдившуюся наготы, быстро забыть об этом стыде и следовать за его руками, губами и телом. Это Зоечке неожиданно понравилось, будто Антон разбудил ее, наконец, от вечной спячки, дал глотнуть живой воды и заставил дышать полной грудью. Он смело повел ее за собой туда, куда она уже и не надеялась попасть. Ее личное чудовище исчезло навсегда, будто не было его. Вместо него, в том месте души, где оно гнездилось столько долгих лет, стало тепло и уютно, будто рядом впервые расцвело молодое персиковое дерево.

… Проснулась Зоечка одна. Некоторое время она вспоминала события ночи, удивляясь и улыбаясь тому, что произошло. Как странно! И как хорошо! Но где же Антон?
Она накинула легкий халатик, вышла из спальни. В квартире было тихо и пусто – будто не было накануне поцелуев до изнеможения, опадающей на пол одежды, незнакомых, но таких пьянящих запахов и ощущений. Только старый Бегемот ровно посапывал, свернувшись пушистым клубком в углу дивана. Зоя тоненьким голоском позвала Антона, надеясь, что он где-то в кухне, но никто не отозвался. Посторонних звуков не было – так тихо в ее квартире было каждое утро, пока она жила одна. Не может быть!
Паника в одну секунду накрыла ее горячей волной, в голове зашумело, предметы перед глазами поплыли. Зоечка тяжело плюхнулась рядом с котом на диван и горько разрыдалась. Какая дура! Не нужна она даже Антону! Любитель приключений, он просто развлекся с ней, не более того – удивил неопытную простушку, произвел впечатление, попробовал, как это – заниматься сексом с такой неумехой, как она. Теперь, наверное, будет гордиться очередной победой, расскажет, пьяный, друзьям в «Кассандре» со всеми подробностями, и те будут смеяться над ней. И над ним, дураком, тоже будут смеяться!
Глотая крупные слезы, она поплелась на кухню. За окном едва теплились утренние зимние сумерки. На столе в узкой вазочке с водой стояла увядшая белая роза – такая же жалкая и брошенная, как она сама. «Реквием» отзвучал, серая беспросветная пелена глухого одиночества снова накрыла ее с головой, навсегда превратившись в черный занавес отчаяния. Ее робкая попытка любить и быть любимой оказалась откровенной глупостью, которую она себе так неосторожно позволила, и которая окончательно разбила ее сердце.
«Уйду в монастырь послушницей, грехи замаливать, – обреченно решила Зоечка, – к черту все, только Бегемота досмотрю. Он совсем уже старенький». Она взяла нож, чтобы отрезать хлеба, и, не осознавая, что делает, со всей силы надавила на сухую коричневую корку. Нож соскочил и полоснул ее по кисти, которой она придерживала зачерствевшую буханку. Порез оказался глубоким, выступившая кровь сразу залила хлеб, стол, начала капать на пол. Стало так больно, что она вскрикнула и непроизвольно затрясла рукой, крупные капли разлетелись в стороны, некрасиво забрызгали кафель и белые дверцы кухонной мебели, потекли вниз тонкими струйками. Зоечка уронила нож на пол и зарыдала еще громче, ее худенькие плечи затряслись.
В этот момент в дверь позвонили. Зажав раненую руку белой бумажной салфеткой, на которой сразу проступили алые пятна, она выскочила в коридор, распахнула дверь. В прихожую вместе с потоком холодного воздуха ввалился Антон – привычно патлатый, в несуразных ботинках с заклепками, кожаной куртке и шарфе, намотанном вокруг шеи – такой, как всегда. Тот Антон в элегантном пальто, с изящными руками скрипача, ей точно приснился. Он небрежно сунул ей в руки пышный букет алых, цвета ее крови, роз.
– Вот! Бегал в общагу переодеваться, потом на Москольцо за цветами. Еле дождался, пока бабки откроют свои киоски. Даже поругался с одной – специально не торопилась, гадина. Я ей не понравился, – вдруг он присмотрелся к ее лицу, – Зойка, ты что, плачешь?
Потрясенная розами и Антоном, она замотала головой:
– Н-нет… Да!
Он увидел ее руку, затащил на кухню, испуганно остановился на пороге.
– Ты что, решила зарезаться?
– Я нечаянно, хотела бутерброд сделать. С маслом.
– Вот же блин! Стоило уйти на час, сразу натворила… – Антон не договорил, прислонился к дверному косяку и, побледнев, мешком сполз на пол.
Зоечка бросила букет на стол и кинулась к нему.
– Ты что?
– Прости, крови боюсь, – он потерял сознание.

В этот день Зоечка впервые опоздала на свою «службу», Антон тоже. Им пришлось вдвоем идти в городскую больницу, которая находилась недалеко, всего в трех кварталах от дома. Антон поддерживал ее за плечи, думая, что она вот-вот умрет от кровопотери, а Зоечка исподтишка наблюдала за ним, опасаясь, что он опять упадет в обморок. В коридоре он терпеливо ждал, пока Зоечке зашили рану, потом он отвел ее на работу – отпроситься, вернул домой и только после этого уехал к себе в редакцию.
Дома Зоечке не лежалось. Она вытерла засохшие пятна крови на кухне и стала бродить по квартире, стараясь держать руку повыше, чтобы не так сильно болела. Первый больничный в ее жизни ей выдали на целых три дня, теперь можно было спокойно побыть дома, осмыслить случившееся и подумать, как себя вести дальше. Но думать ни о чем не хотелось. Она была до сих пор возбуждена событиями прошедшей ночи, не отрываясь смотрела на алые розы в громоздкой хрустальной вазе и стыдливо отводила взгляд – они казались ей яркими, неприличными, вызывающе откровенными.
Раньше она всегда была осторожна. Как такое могло произойти с ней теперь? Нет, это было не с ней! Временами Зоечке казалось, что у нее раздвоение личности, она не могла поверить тому, что случилось. Это не она думала о его руках, ногах, поджаром сильном животе. Зоечка даже представить себе не могла, что мужское тело окажется для нее таким притягательным, горячим, приятно и возбуждающе пахнущим. Она вспомнила, как ночью положила голову ему на живот и нежно перебирала пальцами жесткие светлые колечки волос, легко прикасаясь руками к той части мужского тела, о которой в здравом уме даже подумать не могла, чтобы не покраснеть от жгучего стыда.
Ночь с Антоном ее категорически изменила. Да, у нее остались те же руки и ноги, то же тело, но кожа приобрела новый незнакомый аромат – очень приятный, тонкий, чуть сладковатый. Удивленная и растерянная этими переменами, она то и дело подносила к лицу внутреннюю сторону запястья здоровой руки – там, где кожа была особенно тонкой, – и вдыхала этот новый волнующий запах, еще до конца не осознавая, что отныне он принадлежит ей. Нет, она точно сошла с ума! И это вместо того, чтобы спасать Ксану! От этих мыслей Зоечке стало жарко, она снова начала обеспокоенно кружить по комнате.
Резкий звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Антон – неуклюжий, бесформенный в своем нелепом длинном шарфе, обнял ее, обыденно прижался холодной колючей щекой к ее лицу и потащил огромную дорожную сумку в комнату. Зоечка как привязанная пошла за ним, с изумлением глядя, как он разматывает шарф и скидывает куртку. Он снова пришел? К ней? У них действительно отношения?
– Я эту неделю поживу здесь, надо за тобой присмотреть. Как ты?
– Н-ничего, нормально.
Он весело на нее взглянул, лукаво подмигнул.
– Зойка, не переживай. Если тебе не понравится со мной, уйду в общагу, там койка всегда за мной.
– Да я не переживаю, – она пожала плечами, не отрывая от него удивленных глаз.
– Пойдем готовить ужин, я продукты купил.
Он купил не только продукты, но и шампанское. А после ужина, замотав ее раненую руку целлофаном, повел в ванную купать, сам разделся и забрался к ней, не обращая внимания на ее смущение и пока еще совершенно нестерпимый стыд. А потом она забыла о стыде – Антон производил на нее просто сокрушительное воздействие. Слегка возбужденная шампанским, она сама себе показалась до предела распущенной, но уже не собиралась останавливаться, увлекаемая его страстью. Она совершенно не понимала, как такое с ней могло случиться, чем он ее отравил или опоил, и не хотела понимать. Ей было сладко, тело наполнилось новой неведомой силой, заставляя самой задавать темп и целовать его там, где целовать было никак нельзя. Антон стонал, прижимался к ней, тискал, обнимал и, как ей наивно казалось, не собирался больше выпускать из своих больших рук, которые доводили ее до исступления. Она сама его теперь не отпустит, потому что действительно сошла с ума.

…Когда они лежали, прижавшись друг к другу, в старой родительской двуспальной кровати, – успокоенные и удовлетворенные, Зоечка внезапно проговорила.
– Антон, я хочу, чтобы ты знал обо мне кое-что важное.
– У тебя есть внебрачные дети? – ему было так хорошо, что он совершенно не хотел разговаривать, вопрос вышел невнятным и оттого смешным.
– Нет, наоборот, я вообще не хочу иметь детей, потому что не справлюсь с этим. Слишком поздно. Страшно сказать, но они меня бесят, особенно когда визжат во дворе.
– Ну и ладно, – Антон закрыл глаза и блаженно засопел.
Зоечка с удивленным лицом приподнялась на локте, воскликнула:
– Но ты же молодой, начнешь мечтать о ребенке!
Благодушное настроение исчезло внезапно, словно ее вопрос разрушил наступившую идиллию. Надо было ответить. Он сел, потер глаза, чтобы стряхнуть дремоту, подумал. Потом опрокинул ее в подушки, обнял и снова прижал к себе.
– Зойка, знаешь, почему мы вместе?
– Наверное, звезды так легли. А вообще нет, не понимаю.
– Потому что ты сама ребенок, хоть и строишь из себя взрослую. И мне, законченному эгоисту, безумно нравится тебя опекать. Поверь, еще одного ребенка я в семье не потерплю и начну тебя жутко ревновать.
– А что, до меня у тебя таких отношений не было?
– Были короткие встречи, а настоящих отношений никогда не было. Почему-то ко мне все относились как к вечному подростку – погулять и все. Ты первая воспринимаешь меня всерьез, восхищаешься, доверяешь. Не поверишь – я уже десять лет брюк не надевал, на концертах не бывал.
– Но ты же разбираешься в музыке!
– Разбираюсь! Только никому это не интересно.
– Мне интересно.
– Зойка, я тебе обожаю, – он прижал ее к себе, погладил по голове, – спи, все будет хорошо.
Они уснули одновременно, а рядом, на подушках, с облегчением задремали их уставшие ангелы-хранители, вконец замучавшиеся так долго вести друг к другу разных и, вместе с тем, похожих людей. На Земле в этот миг стало чуть-чуть меньше зла, а в небе загорелось новое яркое созвездие.

…Сразу из Домодедово Родион поехал на такси в офис и почти час ждал приема у своего тестя, пока тот совещался с заместителями. Он не был записан, но отказался от более удобного времени, согласившись ждать – поговорить ему было необходимо именно сегодня, не оттягивая решение своей проблемы. После близости с Александрой, такой нежной, чистой, ласковой, непосредственной – он больше был не в состоянии лгать и притворяться, потому что отчетливо понимал: лгал он отныне только самому себе. Неприятности начнутся сразу, как только он выйдет из этого кабинета, и эти неприятности будут катастрофическими. Конечно, еще можно было отступить – судьба в виде вежливой секретарши, предложившей другое время аудиенции, дала ему такой шанс, но он не принял подачу. Не захотел.
Родион долго и тщательно готовился к этому разговору, понимая в глубине души, что любая подготовка бессмысленна. Оставаться в неопределенном состоянии мужа Виолетты он больше не мог – у него фактически не было ни собственного дома, ни семьи, ни будущего. Из старой жизни он ушел окончательно, точка невозврата осталась где-то позади, в Коктебеле. Новая жизнь была также далека и неопределенна, как мифическая Атлантида. Что его ждало в этой новой жизни, какие беды и катастрофы? Но, как ни странно, страшно не было. Эта новая жизнь манила яркостью красок и новыми чувствами. При мысли о том, как совсем недавно он держал в руках жаждущее податливое тело Ксаны, ему стало жарко.
Нет, не думать сейчас об этом! Но не думать не получалось. У него теперь была она – единственная женщина, с которой он почувствовал себя властелином вселенной, почти богом.

…Наконец, его пригласили в кабинет с небольшим зимним садом и панорамными окнами. Тесть распахнул ему навстречу объятья.
– Ну, дорогой, давно тебя не было! Рад, искренне рад! – он похлопал его по спине.
По глазам его Родион понял, что Виолетта в собственной интерпретации известила отца о том, что муж оставил ее одну на Новый год, но тесть никогда первым не раскрывал карты, он выжидал, что скажет Родион. Они некоторое время обсуждали рентабельность филиала в Симферополе. Когда возникла пауза, Родион расслабленно откинулся на спинку стула. Пора было начинать сложный разговор, не было смысла оттягивать. На секунду он подумал о том, что еще можно остановиться, перевести встречу в безобидное русло. Но эта мысль оказалась какой-то пустой – промелькнула и исчезла, не оставив следа.
– Я по личному вопросу, Игнатий Васильевич.
– Дорогой, какие у тебя могут быть личные вопросы? Виолетта, что ли, балуется? Так она девушка молодая, ей скучно без тебя. Ты уж прости ее, – тон его стал почти заискивающим, – а что проучил маленько, так правильно. Впредь осторожней будет.
Родион понимал, что тесть будет любыми способами уводить его от сути, и решил не тянуть.
– Я хочу подать на развод. Наш брак был ошибкой, я не люблю вашу дочь.
Тесть тоже откинулся на спинку стула, будто его толкнули в грудь, его лицо сделалось жестким.
– Та-ак, – он потер большим пальцем подбородок. – Ну, и кто тебя заставляет любить ее? Ты же не за этим женился. Или я что-то не понимаю в нашем совместном бизнесе?
Родион поймал себя на том, что начал теребить ручку, с усилием остановился, зажав ручку в ладони.
– Это неважно, Игнатий Васильевич. Я не могу вести наш совместный, как вы сказали, бизнес с Виолеттой в качестве жены. Каковы будут условия развода?
Тесть сделался холодным, словно каменная глыба, встал со стула, оперся руками на стол. Появилось ощущение, что он стал выше ростом и шире в плечах.
– Ты, значит, уже все решил? Это из-за Крыма? Ты в этой отстойной Тмутаракани совсем разум потерял? Поэтов местных начитался?
Родион вдруг озлился, но вставать не стал, намеренно глядя на тестя снизу вверх.
– Вы сами знаете, из-за чего. Уверен, она рассказала. Я многое готов терпеть, только не любовников, которые пьют вместе со мной в столовой кофе и спят в моей постели. Есть определенные границы. Кажется, ваша дочь решила, что может делать все что вздумается только потому, что это совместный бизнес.
Тесть подошел к окну, заглянул в бездну, на дне которой мелькали разноцветные игрушечные машины, повернулся. На его лице заиграла улыбка, которую Родион очень хорошо знал – это была улыбка хищника, начавшего охоту.
– А ей действительно можно всё, Родион, слишком большой калым был тебе выплачен.
– Я готов отказаться.
– Не выйдет, назад дороги нет. Да и что я скажу людям? Что от меня соучредитель из-за дочери ушел? Не поверят. Темнишь ты что-то, дорогой зятек. Небось, новая брачная сделка наклевывается? Так поделись, может, я в долю войду, – тон его стал шутовским.
Родион поднялся.
– Значит, развод с вами обсуждать бесполезно?
Тесть медленно обошел длинный стол, встал вплотную, сцепив руки за спиной, покачался с пяток на носки. Их глаза были на одном уровне – спокойные, почти равнодушные Родиона и колючие, холодные – хозяина кабинета.
– Знаешь, мне перемены в составе директоров не нужны. Ты хоть свой. Был… Давай-ка не кипятись, обдумай все как следует. А с Виолеттой я поговорю. Действительно, распоясалась… Вся в мать-потаскуху.
Родион повернулся и молча пошел к выходу.
– Стой!
Он остановился, но поворачиваться не стал, ему не хотелось встречаться с тестем взглядом.
– Если не передумаешь, знай, у меня есть что на тебя повесить, грешки в хозяйстве за последние годы поднакопились. Посажу за сокрытие налогов на десять лет, как козла отпущения. Хоть здесь службу сослужишь.
Родион вышел, не попрощавшись. Теперь он знал, к чему готовиться. Возникло острое ощущение пустоты, в которую он начал неудержимо падать, будто отчаянно шагнул в пропасть. Бездна притягивала, на миг показалось, что лучше сразу перестать сопротивляться и умереть. Но он тут же невероятным усилием воли взял себя в руки – еще ничего не произошло. И неизвестно, в какую сторону развернутся будущие события.

После разговора с тестем вокруг Родиона возникла негласная зона отчуждения. Он это чувствовал по тому, как с ним здоровались и разговаривали сотрудники – с испуганными глазами, словно боялись быть замешанными в надвигавшемся скандале. Поэтому он почти все время проводил в своем кабинете – тщательно вычищал компьютер от лишней информации, перебирал скопившийся за годы работы архив, общался по телефону с адвокатами, которые начали подготовку к разводу. Он даже не боялся, что его могут прослушивать, ему нечего было противопоставить тестю, кроме своей решимости.
Родион почти смирился с тем, что ему придется отсидеть срок. Временами, в минуты слабости, накатывала паника, и он начинал отчаянно искать выход – в тюрьму не хотелось до умопомрачения, это казалось по-настоящему жутким. Но потом он вспоминал избитую пастухом Александру и успокаивался. Тюремная зона – не самый худший вариант, чтобы в будущем обрести полную свободу. Главное, чтобы Александра его дождалась. Если он будет верить, это придаст ему сил. Значит, надо заставить себя верить.
К счастью, Виолетта отдыхала в Таиланде, и Родион хоть на некоторое время был предоставлен сам себе. По вечерам он бродил по дому и освещенному фонарями саду, прощался со всем, что ему было когда-то так дорого. Всего тринадцать лет назад он купил участок, сам утвердил проект, контролировал строительство, вместе с дизайнерами обсуждал обустройство комнат и территории, привозил из-за границы картины и предметы декора. Тогда он был уверен, что создает для себя новую жизнь – уютную, спокойную, безопасную. Он мечтал, чтобы в старости к нему приезжали дети и внуки, рассказывали новости. И чтобы жена была рядом – понимающая, рассудительная. Только теперь он понял, насколько был наивен, выстраивая радужное будущее – будто бездарно намалевал примитивные лубочные картины. Не хватало только дворовых девок в кокошниках и самовара на деревянной веранде.
Странно, но он не мог представить себе в этом доме Ксану. Современное великолепие дорогого особняка по сравнению с ее строгой простотой выглядело пошлым. Задуманный когда-то как семейное гнездо, дом стараниями Виолетты превратился в отлично декорированный бордель. Он знал, что при бракоразводном процессе недвижимость у него отберут, но это его уже не беспокоило. Если еще год назад он даже предположить не мог, что роскошь перестанет его радовать, то после сдержанной элегантности коктебельской дачи весь этот московский антураж показался музейным.
Ему стало стыдно: как он раньше не замечал всей этой безвкусицы, гордясь приобретенными ценностями? Почему так опротивело то, что совсем недавно доставляло удовольствие? Или это Крым его так изменил, заставив взглянуть на привычные вещи другими глазами? Он задавал эти вопросы молчаливому дому, но тот брезгливо отворачивался от него, ожидая, пока он, Родион, исчезнет навсегда. Они друг другу больше не нравились. Дом требовал непрекращающихся жертв в виде все более дорогостоящих предметов обстановки, вечеринок с купанием в бассейне, морем огней по ночам, криками и танцами до рассвета. Родион, наоборот, хотел тишины, и для счастья ему больше не нужно было столько этажей и комнат.

…В этот вечер Родион приехал в усадьбу после долгого изматывающего разговора с юристами. Он смертельно устал, хотел спокойно поужинать, но не успел. Машина его жены прошуршала колесами по гравию и остановилась у крыльца. Предельно раздраженная, Виолетта выскочила, швырнула ключи вышедшей на крыльцо горничной. В прихожей что-то грохнуло – возможно, упала с подставки ваза. Увидев его в столовой, Виолетта в одну секунду натянула на серое уставшее лицо неестественную приветливую улыбку.
– О-о-о, милый, ты решил ко мне вернуться?
Родион зачем-то взял в руки стакан с водой.
– Я развожусь с тобой.
Она громко рассмеялась, будто услышала анекдот, подошла к холодильнику, достала бутылку водки, налила себе полный стакан и залпом выпила.
– Да? Интересно!.. Устала я как-то. Дурацкая поездка, – она села напротив и подняла на него прекрасные миндалевидные глаза. – Не шути так, любимый, я действительно устала.
– Виолетта, я развожусь, сегодня документы приняты к производству, так что вызывай на завтра своих адвокатов. Папенька поможет.
– Ты не можешь со мной так поступить!
Родион искренне удивился.
– Но почему? У тебя будет новый муж, будешь с ним ходить по вечеринкам.
– Но мне нужен ты! – она начала тяжело дышать, будто намеренно заводила себя, лицо ее покраснело, пальцы судорожно сжались.
– Вот как? – происходящее стало его забавлять, опьяневшая Виолетта злилась по-настоящему. – Чем же я так хорош? Не спим вместе, в Таиланд не летаем. Я бесполезен.
– Но папа сказал… – она закусила губу, – мне не нужна подмоченная репутация!
– Значит, пока ты замужем за мной, репутация не подмочена?
Он вдруг понял, насколько она была глупа, и ужаснулся. Когда-то он принимал эту глупость за непосредственность и восхищался ею, уверенный, что рассудительности достаточно и у него. Но ему и в голову не могло прийти, что это на самом деле махровая, непроходимая глупость, с которой невозможно бороться и тем более мириться. Это было все равно, что разговаривать с правым передним колесом ее «порше».
Виолетта опустила глаза. Когда она снова подняла их, зрачки расширились от ярости, вид ее стал безумным, лицо уродливо исказилось. Она вскочила, начала один за другим с силой распахивать дверцы шкафчиков и швырять на пол дорогую посуду – все подряд, что попадалось под руку. Осколки летели в разные стороны, и, казалось, сам вид острых черепков возбуждал ее до невозможности. В кухню забежала горничная и, прижав руки к лицу, в ужасе остановилась. Родион спокойно сидел и наблюдал за происходящим. «Да, – подумал он с тоской, – способ безотказный. Сейчас она доведет себя до исступления, ее отвезут в психушку, меня обвинят в домашнем насилии». Он встал, вышел в коридор и, захватив приготовленную заранее сумку, покинул дом. Грохот в столовой прекратился – свидетелей больше не было, истерика стала бесполезной и угасла сама собой.
Итак, война началась. Интересно, чем она закончится – победой или проигрышем? Вряд ли победой. Но чем бы ни закончилась, он теперь доведет ее до конца, путей для отступления не осталось.

Мои книги на ЛитРес

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *