Она не умела стрелять, 12 глава

Ирина Сотникова. Роман

…В Киеве Жорик бывал часто, почти каждый месяц выезжая на обучение или с аналитическим отчетом. Он обожал то особое настроение европейского уюта, которое охватывало его, когда он ступал на перрон вокзала или проходил терминал в аэропорту. Украинская столица была ему по-настоящему близка на очень глубоком неосознаваемом уровне, будто именно здесь он родился, но по неизвестной причине расстался с горячо любимым городом еще в младенчестве. Он мечтал провести в этих старинных, наполненных тайнами кварталах лучшие годы своей жизни, но, пока жил с Александрой, это было невозможно – надо было ждать.
Как долго ждать, он не знал. Киев жил в нем, словно тайная любовь юности – чистая, незамутненная, полная неясных приятных предчувствий. В этот город он ехал, словно домой, и часами гулял по Крещатику, испытывая состояние глупой восторженности. Он никому об этом не рассказывал, считая свою мечту слишком наивной, но идея Инны переехать в Киев наполнила его надеждами на новую интересную жизнь. Он ухватился за эту идею с рвением, как утопающий за соломинку. За рекордно короткое время ему удалось решить все проблемы по продаже и покупке квартиры, отправке контейнера с мебелью и вещами, переезду, и Жорик был уверен, что это хорошее предзнаменование.
Они поселились в Печерском районе – с музеями, старинными зданиями, скверами, что должно было бы радовать, но после переезда Жорику внезапно показалось, что у него иссякли не только силы, но и желание радоваться. Причин этому было несколько. Первая состояла в том, что в его любимом Киеве стало неспокойно. Начались совершенно непредсказуемые столкновения, были захвачены административные здания, индекс социальной напряженности, словно биржевой показатель, резко взметнулся вверх и застыл на угрожающем показателе «красное». Тревога охватила горожан, наполнила страхом, заставила шептаться на кухнях и в курилках, запретила смотреть друг другу в глаза. Не было больше в жителях той степенной рассудительности, которую так любил и которой завидовал Жорик.
С возбужденными лицами и горящими глазами фанатиков многие из них шли к Майдану Незалежности и рьяно агитировали остальных бороться за свободу. Жорику не нужна была их мифическая свобода, он и без нее чувствовал себя довольно комфортно и молил бога, чтобы к Новому Году волнения утихли. Происходящее в городе спутало все планы Жорика, напрочь выбило из колеи. Возникло твердое ощущение скорого наступления событий, которые лучше переждать в укромном месте, ни о каком устройстве на работу не могло быть и речи. В одной фирме, куда Жорик позвонил сразу после переезда для успокоения совести, ему отказали резко и категорично, мотивируя это тем, что только полный идиот (так и сказали!) может наниматься за неделю до Нового Года, разумнее перезвонить через месяц. В другой просто бросили трубку. В принципе, они были правы: никто не возьмет нового сотрудника в последнюю декаду декабря, даже если он отличный юрист. Больше Жорик никуда не звонил.
Вторая и, пожалуй, главная причина была в любовнице. Она окончательно охладела к нему в постели, выгнав в соседнюю комнату на диван, резко подурнела, стала много пить, скандалила. Ни о какой обещанной свадьбе и поцелуях на Крещатике уже речи не шло, его любимая женщина превратилась в фурию. Он не мог понять, что с ней произошло, списывал ее состояние на переживания по поводу событий в городе и сам понимал, что это неправда. Возможно, Инна жалела о переезде, как и он, но не говорила об этом вслух. Самое плохое для него было в том, что она куда-то спрятала все деньги и не оставляла бывшего любовника в квартире одного. Он уже осознал, что, доверившись ей, совершил непростительную глупость, но как исправить ситуацию, не знал.
От этих безнадежных мыслей было не просто страшно – он чувствовал себя в ловушке, куда опытная охотница Инна мастерски загнала его, глупого похотливого кролика. Хотелось срочно бежать от неминуемой расправы, но бежать ему было некуда.
В этот вечер он поехал на железнодорожный вокзал – Инна вела себя довольно сносно, даже улыбалась, попросила купить билеты в Харьков и обещала приготовить ужин. Жорик не хотел ехать ни в какой Харьков, но спорить с ней не стал, окрыленный тем, что она хоть что-то наконец пожелала. Когда он выходил из центральных дверей вокзала, его внимание привлекло нечто странное. В углу, возле заплеванного мусорника, на мокром асфальте сидел скорчившийся изможденный парень неопрятного вида с серо-зеленым лицом, возле него – лужа свежей крови, только начавшая подергиваться коричневатой пленкой. Жорик никогда не видел туберкулезных больных, но с каким-то пронзительным чувством обреченности догадался, что оказывать помощь бесполезно. Прохожие при виде парня старались быстро проскочить плохое место, Жорик и сам, спрятав в карманы пальто вспотевшие ладони, почти побежал, стараясь не дышать сырым, насквозь пропитанным смертоносными микробами воздухом. Ему стало так страшно, как бывало страшно только в далеком детстве, когда он воочию представлял себе ужасы про воскресших мертвецов, с силой впивающихся в глотки живых. Это был глупый, необъяснимый страх, но он никак не мог с ним справиться и успокоился только в машине.
Пока Жорик тащился по загруженному транспортом вечернему проспекту, перед его глазами стоял умирающий парень, словно знак свыше: скоро, совсем скоро и его коснется нечто отвратительное и, наверное, смертельное. Это были тяжелые, навязчивые мысли, он никак не мог отделаться от ощущения, что увиденная сцена была предназначена специально для него. Совершенно некстати вспомнилась Александра, практически забытая. Он словно воочию увидел ее умоляющие перепуганные глаза, которыми она смотрела на него в свой последний вечер. Тогда это был его единственный шанс избавиться от нее, и он им удачно воспользовался. Неужели он ошибся?
Жорику так сильно захотелось выпить, что он припарковался возле первого же магазинчика, на сдачу от билетов купил водку, открыл, залпом отхлебнул несколько глотков. Спиртное оказалось мерзким, сразу ударило в голову. Образ Ксаны, вместо того чтобы исчезнуть, стал более осязаемым, будто внезапным порывом ветра распахнулась хорошо закупоренная дверь в прошлое, и в проеме этой воображаемой двери встала бывшая жена, жалкая и беззащитная. Что он сделал неправильно? Неужели она ему теперь мстит с того света, устроив так, чтобы он начал испытывать такие же унижения?
Это были гадкие мысли. Жорик выпил еще водки, кинул в рот мятную жвачку и направился домой. Взвинченный до предела, он решил сегодня же вечером выяснить с Инной отношения, раз и навсегда определившись с собственным положением в их несостоявшейся семье. Если любовь закончилась, он не будет настаивать на отношениях, но только пускай она вернет его долю. Квартира трехкомнатная, ее легко можно разменять. Если для этого придется подать на нее в суд, он подаст. Ничего, у него хватит смелости забрать свое! В конце концов, он грамотный юрист, и не такие дела решал.
Когда он вошел в подъезд, его окликнула пожилая консьержка.
– Георгий Владимирович!
С консьержкой Жорик подружился сразу после переезда. По опыту он знал, что самые верные помощники и соглядатаи – люди низшего сословия, обслуживающий персонал. Главное – относиться к ним жалостливо, с пониманием, изредка дарить маленькие, ничего не значащие презенты. Консьержке от него перепала коробочка дешевых конфет и пластмассовый домик на веревочке, полученный в нагрузку к документам в риэлтерской конторе.
– Слушаю вас, – Жорик сделал максимально внимательное лицо, насколько это позволяло количество выпитого без закуски спиртного.
У пожилой женщины было странное лицо – жалостливое и одновременно испуганное. Опустив глаза, она тяжело подняла со стула грузное тело, открыла дверь застекленной каморки и протянула ему листок бумаги.
– Вот, ваша женщина просила передать.
Консьержка так и сказала «ваша женщина», и Жорик, чувствительный к смыслам, услышал в этих словах осуждение. Наверное, Инна решила пойти в ресторан поужинать, забрала ключи и написала записку. Он развернул листок и похолодел. «Георгий, мы расстались. Твои чемоданы внизу. Забудь обо мне. Билеты сдай, деньги твои. Желаю удачи в новой жизни». Он стоял и перечитывал записку до тех пор, пока женщина не тронула его за руку.
– Вам плохо, Георгий Владимирович?
Он поднял на нее взгляд, все поплыло. Резко защипало в глазах, будто в них швырнули песком.
– Мне хорошо. Где чемоданы?
– Вот, – она показала на угол, где стояли его вещи.
Жорик, уже пришедший в себя, улыбнулся – не хватало еще, чтобы эта толстая неряшливая старуха ему сочувствовала.
– Посторонитесь, миленькая.
Он подхватил чемоданы и независимо направился к выходу, чувствуя, как прилип к позвоночнику, словно пиявка, горестный взгляд старой женщины. К счастью, он ее больше не увидит. Сев в машину, он отвинтил колпачок бутылки и залпом допил содержимое, не почувствовав горечи.

Жорик ехал по широкому, освещенному огнями ночному проспекту. В голове шумело, на душе стало легко. Куда двигался поток машин, его уже не интересовало. Он включил радио, в голос смеялся вместе с ведущими, подпевал песням. Движущийся поток создавал иллюзию сопричастности к жизни пока еще чужого города, главное – не снижать скорость, чтобы никто не заподозрил¸ что он в стельку пьян. Появилось новое, незнакомое ранее состояние полного безмыслия, словно отключились все ментальные функции, способные участвовать в анализе ситуации. Жорик ничего больше анализировать не хотел, глупо улыбался, с удовольствием поглядывал на себя в зеркало и продолжал вести машину. Ему казалось, что вот так ехать он теперь мог бы всю ночь.
Совершенно незаметно для себя, пристроившись за белым широким микроавтобусом, он оказался на окраине, среди темных приземистых домиков и кирпичных двухэтажек, окруженных высокими деревьями. Микроавтобус куда-то незаметно свернул, Жорик по инерции проехал прямо и скоро обнаружил себя на берегу Днепра возле лодочной станции. Он заехал в открытые ворота, загнал машину под темный навес, с треском придавив бампером пару пустых ящиков, заглушил мотор, выключил радио. Навалилась тишина, после шумного города она показалась ему звенящей. Где-то совсем рядом плескалась вода, пахло тиной. «Зачем я сюда приехал?»
С трудом выбравшись из низкой машины и проваливаясь в грязь, едва присыпанную снежком, он направился к берегу. Перед ним, сколько хватало глаз, простиралась черная гладь Днепра. Где-то очень далеко мигали желтые огоньки бакенов, над городом дрожало зарево от электрических огней. «Красиво, б*ть», – подумал Жорик и огляделся. На берегу валялись лодки, несколько были пришвартованы к причалу. Он вдруг подумал, что никогда не бывал на середине такой огромной реки и решил поплыть прямо сейчас, не откладывая, даже представил себе, как будет качаться в лодке рядом с бакеном.
Найти лодку с веслами оказалось делом непростым, но Жорик справился с этой нелегкой задачей – долго, пыхтя и тужась, тащил ее по песку, спихнул на воду. Осталось только залезть внутрь. Чуть помешкав, он вошел в холодную воду и почувствовал, как его элегантные ботинки в одну секунду наполнились обжигающе ледяной водой. Он захихикал, уверенный что это теперь все равно, ботинки ему больше не понадобятся, скоро он сам станет ледяным и спокойным, как эта смоляная вода. Мысль о воде вызвала почему-то бурную радость, будто он наконец понял, что необходимо сделать. Жорик схватился за деревянный борт и попытался перекинуть внутрь лодки отяжелевшую от воды ногу, но в эту же секунду сзади раздался громкий окрик.
– Стоять, урод, стрелять буду!
Жорик перепугался до смерти, будто пуля в него уже полетела, ему даже послышался щелчок затвора. Пытаясь быстро вытащить ногу обратно, он зацепился подошвой за борт, поскользнулся на илистом дне, стал неудержимо заваливаться назад. Последнее, что он почувствовал – острая боль в локте и удар головой. Вспыхнули и погасли огни бакенов, мир исчез.

…Жизнь Инны Николаевны сразу после переезда в столицу, вопреки ожиданиям, превратилась в ад. Это оказалось совсем не то, о чем она мечтала с таким упоением, надеясь спастись от тревоги, преследовавшей ее в Крыму. Великий Киев – с демонстрациями, потасовками, бурлящим страстями и Майданом – произвел на нее крайне гнетущее впечатление. В городе стало грязно и неприглядно, примятый снег потемнел, никто его не собирался убирать. Было ощущение, что столица, до предела напуганная, перестала жить обычной жизнью, застыв в немом оцепенении перед грядущими потрясениями.
Очень сильно разочаровал Жорик – только теперь она поняла, насколько он был жалкий, беспомощный, зависимый от нее и при этом самодовольный, словно дурной петух в курятнике. Он, глупец, рассчитывал на какие-то совместные действия, но Инна была махровой индивидуалисткой, никакие действия на общую пользу ее не устраивали. Скоро Жорик стал настолько ее тяготить, что иногда хотелось придушить его подушкой, когда он безмятежно спал рядом, по-детски посапывая носом. Однажды она не выдержала – отправила его на вокзал, а сама с наслаждением запихнула его вещи в два пузатых чемодана, спустила их консьержке и, вернувшись в квартиру, со злорадством представила, как он будет читать записку. К счастью, Жорик обладал определенной гордостью, в дверь не ломился, денег не требовал. Сгинул, как будто его никогда и не было в ее жизни. В конце концов, она и так оказала ему неоценимую услугу, выдернув из грязного Симферополя, где он так и прозябал бы до конца жизни заместителем.
После изгнания любовника Инна с удовольствием стала отдыхать, наслаждаясь одиночеством и не отказывая себе в развлечениях. Настроение поднялось, будущее без Жорика виделось радужным. Свою новую независимость она в тот же вечер отметила в соседнем ночном клубе, познакомившись с довольно веселой компанией, утром проснулась в гостиничном номере с тяжелой головой, рядом храпел крупный мужик восточного вида, похожий на араба. Инна собралась и быстро ушла, пока он не проснулся – никаких знакомств она заводить не собиралась, особенно с арабами.
Работу Инна не искала: в Киеве было слишком неспокойно, в воздухе висело ожидание близкой революции, готовой вот-вот вспыхнуть огнями ночных костров. Она решила затаиться и переждать это сложное время, тем более что денег было достаточно. Но через несколько дней, когда весь Киев, взвинченный первобытным факельным шествием свободовцев, забурлил от возмущения и страха, взорвавшись митингами и потасовками на Майдане, ее безмятежное состояние было нарушено – Инне показалось, что за ней следят.
Эта слежка была неявной, но ощутимой, будто кто-то постоянно шел за ней сзади и моментально прятался за деревья и углы домов, если она оглядывалась. В торговом центре ее сильно толкнул плечом рыжеволосый мужчина с наглым ухмыляющимся лицом, посмотрел на нее бесцветными глазами, и она была уверена, что он сделал это намеренно. Инна старалась как можно меньше выходить из квартиры. Она уговаривала себя, что ей кажется, что это нервы, стресс, и все же не могла избавиться от своего нового непонятного страха. Если это действительно слежка, то зачем? Кому она здесь нужна? Или в Киеве теперь следят за всеми приезжими?

…Это был последний день января – очень морозный, по-настоящему холодный, будто зима напоследок решила отыграться и взять реванш. Даже в квартире, несмотря на включенное отопление, было зябко, Инна валялась в теплой постели в полупрозрачном кружевном пеньюаре, без особого интереса наблюдая за перипетиями героев мыльного сериала. Молодая девушка рыдала в голос, Инна никак не могла понять, что с ней произошло – то ли она оказалась беременна, то ли кто-то умер.
В дверь позвонили. Она лениво выбралась из-под одеяла, не торопясь прошла в прихожую. Кто бы это мог быть так рано? Наверняка какие-нибудь нищие. В городе их почему-то стало слишком много – плохо одетые женщины и дети ходили по подъездам, просили подаяние, воровали все, что оставалось без присмотра. Даже коврики в подъезде. Осторожно заглянув в глазок, Инна обнаружила перед дверью мужчину с чемоданчиком в форме служащего горгаза, с ним беседовала соседка с абонентской книжкой в руках, он ей что-то настойчиво растолковывал. Инна успокоилась, поправила кружева на груди и открыла дверь.
Мужик, которому непонятливая соседка, видимо, смертельно надоела, оживился и радостно ей отрапортовал:
– Проверка газового оборудования!
– Удостоверение.
–- Что?
– Удостоверение предъявите. И паспорт.
Мужик посмотрел на Инну с таким омерзением, словно она на его глазах превратилась в жабу.
Соседка выглянула из-за его плеча, заискивающе улыбнулась:
– Да наш он, из обслуживающей компании.
Не обратив внимания на соседку, которая, не дождавшись ответа, обиженно убралась к себе, Инна очень тщательно проверила его документы и пропустила в квартиру. Он прошел на кухню, достал разводной ключ, начал стучать им в газовой плите. Облокотившись о стену, Инна внимательно за ним следила. Был он рослый, сильный, черноволосый, под спецовкой на спине перекатывались бугры мышц. Куда субтильному Жорику, будь он неладен, до такого колоритного экземпляра? Инна с интересом стала представлять себе газовщика без спецовки, и уже почти придумала, как оставить его на пару часов у себя, как вдруг снова раздался звонок в дверь. Служащий аккуратно сложил инструмент в свой чемодан и, отодвинув Инну в сторону, словно предмет мебели, направился в прихожую. Щелкнул замок открываемой двери.
– Эй, ты куда? – Инна бросилась за ним и похолодела.
В коридоре стоял тот самый человек, который толкнул ее плечом в супермаркете. За ним – двое пожилых мужчин в пальто и шляпах, один из них с объемистым портфелем. Газовщик послал ей воздушный поцелуй, издевательски улыбнулся и захлопнул дверь с той стороны. Человек из супермаркета взял ее за плечи, развернул, подтолкнул в сторону комнаты.
– Где тут стол? Надо с бумагами разобраться.
На негнущихся ногах Инна прошла в комнату, обессиленно опустилась за стол, остальные расположились напротив. То, чего она так боялась в Симферополе, все-таки настигло ее в Киеве. Сопротивляться было бессмысленно – она знала, что в таких случаях происходило с теми, кто пытался это делать. Эти люди попросту исчезали. Бесследно. Надежда на то, что ее оставят в покое, оказалась напрасной: «пусик» всегда собирал свою жатву, если считал, что ему должны. Уговаривать его было бессмысленно, жалости и сочувствия он ни к кому не испытывал. Она вспомнила его последний букет с розами и затряслась от страха.
– Долги надо возвращать, Инна Николаевна, – весело обратился к ней тот, что с портфелем. – Я нотариус, это юрист, – он кивнул в сторону своего напарника. – Покажите, пожалуйста, документы на квартиру.
Инна сидела, словно каменная, у нее не было сил пошевелиться. Рыжеволосый медленно встал, обошел ее сзади, собрал в кулак длинные волосы и со всей силы сжал на затылке. Инна взвизгнула, из глаз брызнули слезы.
Нотариус обратился к ней очень ласково, словно к капризному ребенку.
– Инна Николаевна, будьте же разумной. Наш помощник несколько грубоват. Лучше не сопротивляйтесь. Таковы обстоятельства. Кто-то быстро взлетает, но также быстро падает. Вам это было известно с самого начала, не правда ли?
Инна всхлипнула.
– Сейчас. Я сама.
Рыжеволосый отпустил волосы. Она с трудом поднялась и на подгибающихся ногах принесла из спальни заветную папку. Нотариус открыл, быстро просмотрел содержимое, удовлетворенно улыбнулся.
– Можно оформлять, квартира в собственности. Доставайте, Игнатий Петрович, наши книги и печать. Будем работать.
Рыжеволосый не дал Инне сесть за стол и, больно заломив кисть, потащил в спальню.
– Пойдем, красавица. Все равно ждать, пока эти хмыри бумаги оформят, так хоть с пользой.
Инну окатила волна ужаса, но рыжеволосый не стал рассматривать ее искаженное лицо, захлопнул дверь, сорвал пеньюар, шелковую рубашку, едва прикрывавшую бедра, толкнул спиной на кровать, навалился сверху. Инна не была новичком в сексуальных утехах, но, когда он овладел ею, стало по-настоящему больно, она забилась и закричала. Рыжий отпустил ее и, ловко сняв с подушки наволочку, завязал ей рот, с силой затянул узлом на затылке, так что почти невозможно стало дышать. Другой наволочкой он скрутил заломленные назад руки, перевернул ее на живот и продолжил насилие, но уже в извращенной форме.
Сколько продолжалась эта невыносимая пытка, Инна не знала – из глаз ручьем хлынули слезы, тело вспотело, каждую секунду ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание от боли: такой грубый анальный секс терпеть было невозможно. Но рыжий явно наслаждался ее состоянием и делал свое грязное дело с возрастающим возбуждением. Когда ей подумалось, что сердце начало распадаться на куски и жизнь закончилась, он задрожал и остановился, больно прикусив ей обнаженное плечо. Некоторое время он лежал сверху, отдыхая, потом перевалился на бок, поднялся, сбросил грязный презерватив на чистую шелковую простыню, аккуратно застегнул джинсы.
– Как видишь, ничего страшного, лапуля. Больно, но быстро.
Инна затряслась от рыданий. Он развязал ей рот и руки.
– Пикнешь, пожалеешь. Поняла? Ну, не слышу!
Она кивнула и застонала. Рыжеволосый подождал, пока она дрожащими руками натянет на себя пеньюар, волоком вытащил в комнату, грубо усадил на стул. Инна вскрикнула и подскочила – острая боль в промежности копьем пронзила тело.
Пожилые мужчины понимающе переглянулись, один из них ласково проговорил:
– Поосторожнее с девушкой, Рыжий, поделикатнее. Не будь таким грубым. Она нам пока нужна.
Не обращая на них внимания, Рыжий заставил ее сесть. Превозмогая боль, она устроилась бочком, ей стало зябко, начала бить крупная дрожь. Он взял стул, придвинул, сел рядом и с садистским удовольствием стал рассматривать ее, будто состояние жертвы ему очень нравилось.
В этот момент нотариус протянул ей пачку бумаг.
– Ну, милая, давайте подписывать.
Она не глядя поставила подписи там, где ей указали, содержание документов уже не имело значения. Клерки собрали бумаги в портфель, нотариус сочувственно проговорил:
– Ну что же, Инна Николаевна, вы только что добровольно подписали акт купли-продажи и получили деньги, – после этих слов он захихикал, – налог, естественно, оплатите сами. С налоговой, знаете ли, шутки, плохи. Вот документы, сумма указана. В течение двух недель вам необходимо освободить помещение. Вас не интересует, красавица, кто купил вашу квартиру?
Инна отрицательно покачала головой.
– Ну и замечательно! Прощайте, дорогая, и будьте счастливы. Идемте, Игнатий Петрович, здесь наша работа закончена.
Рыжий подошел, издевательски прикусил за ухо.
– Я еще наведаюсь, мне было хорошо.
Инна вздрогнула от резкой боли и отшатнулась.

Когда за незваными гостями захлопнулась дверь, она мешком осела на ковер и зарыдала в голос. Потеря квартиры означала полный крах. Хуже всего было то, как они с ней обошлись – возможно, в живых ее не оставят, слишком многое она знала о «пусике». Скорее всего, подождут, пока она добровольно выселится, и жизнь ее быстро завершится, так по своей сути и не начавшись. Что это будет – нож, грузовик или пуля? Неважно, с трупом разбираться не будут, она в этом городе чужая. Исчезновение одной женщины, о которой никто ничего не знает, никого не обеспокоит, тем более в разгар революции, когда кровь уже становится привычной, а звуки выстрелов – такими же обыденными, как потасовки между депутатами.
Как же она сглупила, уехав из безопасного Симферополя! Там ее, по крайней мере, никто не трогал: квартира в провинции для «пусика» ценности не имела. А вот в столице – да! Она сама, по сути, подсказала ему, как с ней быстрее расправиться. Дура, поторопилась! И проиграла! Еще и Георгия выгнала… Впрочем, чем бы он помог? Трясся бы в углу от страха, как пудель, толку никакого. Плохо, плохо! Не просто плохо, а безнадежно! Надо срочно напиться, нет никаких сил терпеть эту боль!
Сутки Инна провела, не выходя из алкогольного опьянения, депрессия стала невыносимой, всепоглощающее отчаяние разрывало мозг на части. В конце концов, не привыкшая так бесповоротно проигрывать, она решила покончить с собой, бросившись с крыши – идти было некуда, а бомжевать она не умела. Поздним вечером, когда от виски стало тошнить, а опьянение уже не спасало, она тщательно оделась, привычно подкрасила опухшее лицо, взяла с собой недопитую бутылку. Выйдя из квартиры, ключи затолкала ногой под коврик – кому надо, найдут. Посмотрев вверх, Инна горько усмехнулась. Теперь это ее личная лестница в небо, самая настоящая. Ну что же, так тому и быть. Последний полет будет стремительным и коротким – она не птица, крылья не отрастила. Пошатываясь и цепляясь свободной рукой за перила, Инна направилась вверх. К счастью, дверь на волю оказалась заперта всего лишь на щеколду, с ней она легко справилась.
На крыше оказалось снежно, ветрено, очень морозно – сразу защипало лицо. Инна с облегчением подумала, что через несколько минут ее жизнь закончится, и она, наконец, узнает, как это – летать. После секундной вспышки исчезнет боль. С облегчением рассмеявшись, молодая женщина подошла к низкому парапету, залпом отпила несколько глотков виски, желудок сдавил спазм. Это ничего – желудок ей больше не понадобится.
Она остановилась и невольно засмотрелась на город, раскинувшийся внизу. Он был великолепен. Яркие огни проспектов и высотных зданий будто подмигивали друг другу в морозном воздухе, всеми красками сверкала реклама, далеко внизу сновали миниатюрные машины, рассекая фарами сыплющийся из черного неба снег. Сердце ее сжалось. Она вдруг представила себе, в каком виде ее найдут – окровавленную, с кашей вместо костей, будут долго снимать на камеры, равнодушно разглядывая забрызганное кровью лицо. Потом засунут в целлофановый мешок и, матерно бранясь, потащат к труповозке. Инну передернуло.
Неожиданно вспомнился ночной Дубай. Ей стало жарко, словно горячий воздух пустыни окатил ее с ног до головы. Она залпом допила остатки алкоголя, уже не чувствуя его вкуса и крепости. «А почему я, собственно, должна умирать?» Инна вдруг подумала, что потеря квартиры еще не потеря смысла жизни, и зачем, на самом деле, оставаться в стране, где уже начались беспорядки? Ей вполне хватит денег, чтобы уехать, документы оформлены. А за границей она развернется – к счастью, красоты и таланта ей не занимать. Да, все верно! Как же она раньше до этого не додумалась? Это Жорик со своей слюнявой любовью – совсем сбил ее с толку, заставил нервничать, лишил способности рассуждать здраво.
Инна в ужасе отшатнулась от бездны, которая уже потянула ее к себе, осторожно развернулась на каблуках и, с трудом удерживая равновесие, пошла обратно – к своей новой жизни. Возле двери на лестницу она споткнулась и, не удержавшись, мешком осела в пушистый сугроб, спиной к стене. В это время раздались сухие хлопки, небо вздрогнуло и взорвалось невероятно красочными залпами огней – в соседнем ресторане, несмотря на революцию, полным ходом праздновали юбилей.
Завороженная, Инна с восторгом засмотрелась, как над головой расцвели красные, синие, желтые и зеленые огни. Ей сделалось так же хорошо, как когда-то в далеком счастливом детстве – тепло, спокойно, уютно, тело стало невесомым, нечувствительным к боли. Когда салют закончился, она успокоенно закрыла глаза: «Здесь замечательно, посижу, подышу свежим воздухом немного… А потом – в Дубай». Уснула Инна с блаженной улыбкой, полная надежд. Во сне она увидела себя на берегу моря. Теплый ветер обвевал ее лицо и стройную фигуру в тонком шелковом палантине, играл прядями длинных волос. Над головой шумели гигантские пальмы, у ног плескалось безмятежное море. Состояние счастья стало всепоглощающим, она оказалась в раю и больше не собиралась его покидать. Боль исчезла.
…Расклеванное птицами, обезображенное тело Инны Николаевны нашли только в апреле, когда над крышей с пронзительным карканьем закружилась стая ворон. Опознать ее не смогли, долго разбираться не стали, по-быстрому кремировали, как и остальные неопознанные трупы, сделали пометку в милицейском протоколе, сдали в архив. Новые хозяева квартиры, ничего не знавшие об Инне, приказали ремонтной бригаде вывезти мебель и вещи. Те часть забрали себе, остальное, вместе с ее документами, по-тихому вывезли на помойку, с глаз подальше.
Скоро память об Инне, так и не успевшей покорить этот мир, исчезла навсегда, и только в далеком Симферополе, приняв лишнюю рюмку коньяку, о ней все еще с глухой тоской вздыхал ее бывший главред Пал Палыч.

Мои книги на ЛитРес

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *