Она не умела стрелять, 13 глава

Ирина Сотникова. Роман

…Первую половину февраля Зоечка с Антоном провели в состоянии любовного восторга, охватившего их после первой близости. Им было хорошо вдвоем – настолько хорошо, что Зоечка перестала думать о том, что она старше, и самозабвенно постигала новую для себя науку любви, а брутальный Антон забыл про необходимость сохранять имидж «плохого парня», расслабился, почувствовав себя рядом с ней в полной безопасности. Едва переступая порог квартиры после суетного рабочего дня, он скидывал свою бесформенную одежду, долго плескался в душе, с удовольствием облачался в широченный махровый халат, который Зоечка купила ему в подарок, надевал тапочки – словом, вел себя словно эдакий новоиспеченный сибаритствующий барин, наслаждавшийся чистотой и комфортом.
К удивлению Зоечки, Антон оказался невыносимым чистюлей – выдраивал полы, мыл и без того чистую ванную, постоянно перестирывал вещи и постельное белье, тут же все это, едва просушив, тщательно выглаживал. Зоечку поначалу это слегка забавляло: привыкшая жить одна, она не часто занималась домашним хозяйством и уж тем более не ожидала такого хозяйственного рвения от парня.
Скоро она начала испытывать настоящее чувство вины, когда он снова что-нибудь мыл или чистил, с обидой называла его «енот-полоскун». Антон в ответ отправлял ее в кухню готовить ужин и просил не мешать процессу. Однажды она не выдержала и всерьез начала возмущаться, с обидой высказывая, что стиральная машина для него важнее, чем общение с ней. И тогда Антон с большой неохотой признался, что мать приучила его с детства к идеальному порядку, по которому он просто смертельно соскучился, – а какой в общаге порядок? И что она тоже учительница музыки, а он сам очень неплохо играл на скрипке, пока не разбил ее, поскандалив с отцом. Для Зоечки это оказалось настоящим откровением, она пристала к нему словно банный лист – и …потихоньку выведала все его тайны.

История Антона оказалась не совсем обычной – с той самой долей трагедии, которая была свойственна вечно конфликтующим поколениям отцов и детей. Его родители оба были отличниками, учились в одном классе, после школы вместе поехали поступать. Отец блестяще сдал экзамены в Национальный институт кораблестроения в Николаеве, а мать прошла по конкурсу в музыкальное училище по классу фортепиано. Получив образование инженера, отец стал работать на судостроительной верфи. Мать обучение в консерватории продолжать не стала – один за другим родились сыновья. Сильно не усердствуя, она давала в музыкальной школе уроки музыки, иногда участвовала в общественных концертах местной филармонии. Но главным своим призванием мать Антона считала домашнее хозяйство и воспитание детей. Она даже не представляла себе, что у нее могли быть личные интересы, вся ее жизнь была подчинена ее «милым мужчинам», как она их называла. Да, это была бы замечательная образцовая семья, предмет зависти соседей и сослуживцев. Если бы не младший Антон!
Довольно поздно, когда старшим сыновьям было двенадцать и пятнадцать лет, на свет появился третий мальчик – болезненный, капризный, абсолютно непохожий на покладистых братьев. Он постоянно кричал, мучаясь животом, никому не давал спать по ночам, температурил по неизвестной причине. Родители совсем извелись, но после двух лет мальчик свои болезни перерос, стал набирать вес, хорошо есть. До школы он, словно хвостик, повсюду ходил за мамой, донимал ее вопросами, пытался ей помогать, даже мыл посуду и вытирал пыль – в общем, вел себя как девочка, умиляя и радуя окружающих. Густые светлые волосы завивались колечками, личико было миловидным, глазенки – ярко-голубыми. Настоящий ангелочек!
Все изменилось в тот момент, когда отец в шутку посадил шестилетнего Антона за свой компьютер, объяснил, что такое «браузер» и показал программу для изучения азбуки. Совершенно незаметно для родителей их младший сын заинтересовался компьютером, стал проводить за ним много времени, играя в безобидные развивающие игры. Родителей это позабавило, они вздохнули с облегчением: ну наконец он оставил мать в покое! В квартире стало спокойно.
Потом начались сразу две школы – обычная и музыкальная, по классу скрипки.
Ребенок оказался необычайно талантлив – благодаря абсолютному слуху и великолепной зрительной памяти мальчик легко запоминал ноты, сам сочинял музыку, а его длинные сильные пальцы позволили ему за короткое время развить отличную технику. Антон стал занимать первые места на конкурсах, намного опередив своих сверстников, ему пророчили великое будущее, с завистью называя маленьким Моцартом. Мама нарадоваться не могла успехам младшенького, отец смирился с его музыкальным будущим, в шутку окрестив его «паршивой овцой». Но ни родители, ни братья, ни сверстники не знали его главную тайну – компьютерные игры, которые его семья категорически не одобряла. Хитрый мальчик быстро делал уроки и выполнял задания по музыке – лишь бы отец пустил его к своему компьютеру, оставив в комнате одного. Там он с упоением предавался своей страсти, без труда проходил сложнейшие игровые уровни, легко и быстро отыгрываясь за все долгие часы изнурительных занятий в музыкальной школе.
Так, более или менее спокойно, прошло семь лет.
Антон оказался талантлив не только в музыке, но и в освоении необъятных просторов интернета, занимаясь этим, пока никто его не видел. Если кто-то из домашних подходил к компьютеру, он тут же переключался на изучение партитур. Журнал в браузере он тщательно за собой вычищал, не оставляя никаких следов своей интернет-деятельности. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Вечно занятый отец, случайно обнаружив, чем развлекается Антон в свободное от уроков и музыки время, возмутился, считая интернет результатом вражеской программы по оболваниванию молодежи. Начался конфликт. Заупрямившегося подростка повели к детскому психотерапевту, пытались лечить успокоительными, которые он демонстративно выплевывал, и, конечно, запретили подходить к компьютеру. Антон, лишенный любимого занятия, протестовал всеми силами – так протестовал, что отказался играть на скрипке и, когда никакие унижения и уговоры вернуть компьютер не помогли, разбил в отместку ни в чем не повинный инструмент.
Мать в тот вечер долго рыдала, пила успокоительные капли, братья на него кричали, отец пригрозил отдать сына в интернат, даже немного поколотил. Это был тот самый черный день, когда в один момент закончилось детство Антона. Закончилось навсегда, не дав ему возможности повзрослеть по-настоящему. Парень словно окостенел в своей обиде, и уже ничто не могло разбить этот панцирь – ни жалостливые взгляды матери, ни попытки отца поговорить, разобраться в ситуации и склонить сына на свою сторону.

После случившегося упрямый Антон разговаривать с родными перестал – приходил из школы и прятался у себя в комнате. Он стал изгоем в собственной семье, словно прокаженный – ни совместных обедов и ужинов, ни семейных поездок, ни праздников. Отец с удовольствием избавился бы от сына, но опасался за собственную репутацию идеального семьянина, поэтому терпел младшего из последних сил, почти смирившись с тем, что в его квартире живет чужак, не признающий правил. Зато уже в старших классах Антон научился самостоятельно зарабатывать – после школы носил ящики на рынке, караулил лотки с овощами, пока продавщицы бегали в туалет, помогал считать товар на складах, мыл в кафешках-наливайках стаканы – и тратил деньги в интернет-клубах, изучая языки программирования и дизайнерские программы. Для него это был бескрайний виртуальный мир, свободный и захватывающий, в корне отличающийся от того пресного добропорядочного времяпрепровождения, которым так гордились его родные. Ради этого мира он готов был даже голодать, довольствуясь задубевшими рыночными пирожками, оставшимися со вчерашнего дня.
В конце концов, нерадивый отпрыск кое-как получил троечный аттестат и, собрав сумку необходимых вещей, отбыл в Крым. Семья вздохнула с облегчением, с ужасом вспоминая годы противостояния с Антоном. Антон тоже с удовольствием о них забыл, выкинув из головы, как недоразумение, которое, наконец, завершилось.
В Симферополе он довольно успешно поступил в университет на математический факультет, где как раз в этом сезоне был недобор, его поселили в общежитии. Учился Антон с трудом, после первого курса перевелся на заочное отделение – ему было невыносимо сидеть на лекциях и вникать в теорию, которая, как он быстро понял, никогда не пригодится. Зато он нашел работу в одной из городских типографий – и уже через год считался неплохим дизайнером. На сессиях Антон появлялся редко, за экзамены платил деньгами или ремонтировал старенькие компьютеры, что в университете ценилось гораздо больше денег. После получения диплома он устроился на четверть ставки в ремонтную бригаду университета, благодаря этому сумел сохранить место в общежитии, там же и числился последние десять лет, получив в этом же общежитии временную прописку.
Протест против всяких правил был в Антоне настолько силен, что сам он за годы жизни в Симферополе не изменился – так и остался патлатым разгильдяем в тяжелых ботинках с заклепками. Днем он много и напряженно работал, а по вечерам тусовался с молодыми богемными бездельниками, слушал их бездарные стихи и песни под гитару, много пил. Он давно стал своим во всех неформальных компаниях города, получил глупую кличку «Антуан» и сделался своеобразным символом полной внутренней свободы. И только несколько человек в редакции издания «Бизнес ₰ Время» знали, каким ответственным специалистом на самом деле был Антон. Александра Романова и Пал Палыч были в их числе.
Встреча с Зоечкой кардинально изменила жизнь Антона, заставив его задуматься о собственной жизни. Правильная во всех отношениях, такая же тихая, домашняя и ласковая, как его мать, Зоя напомнила ему о том времени, по которому он сильно тосковал – так тосковал, что иногда по ночам просыпался и подскакивал с бьющимся сердцем, думая, что он снова дома. Во сне он видел себя со скрипкой в руках, играл Шопена и Вивальди. За спиной стоял рояль, и его чистые звуки казались самыми приятными во всем мире после сказочных песен его скрипки. Он упивался этими звуками, плыл вместе с ними в плотном потоке консонансов и диссонансов, и не было места фальши – только гармония, сила и необыкновенная энергия. А в первом ряду сидели мама со слезами на глазах, суровый отец, братья, друзья и родственники – все они им восхищались, гордились, хлопали ему, громко кричали «Браво!».
Антон постоянно видел такие сны и, просыпаясь, начинал неудержимо скучать по покинутой семье, думая, что все можно было бы изменить: достаточно просто сказать им, как он их всех любит – даже бестолковых братьев, которым медведь на ухо наступил. А потом снова накатывали воспоминания: взбешенный отец, издевательски ухмыляющиеся братья, разбитая в щепки скрипка с клочьями струн. Он сжимал кулаки, становился злым и холодным, ненависть вытесняла любовь, и с этой ненависти начинался его новый день.
Зоя, нежная и заботливая, тактично и уверенно разрушила панцирь его глупых детских обид, заставила стать беззащитным и сентиментальным. Антон уже начал подумывать о примирении и даже о том, как познакомит семью с Зоечкой и, возможно, попросит у них прощения. Эти мысли согревали его, наполняя предвкушением скорой встречи, привычное гордое одиночество постепенно отступало, становясь смешным и ненужным. Надо было только подождать. Еще немного.
Но судьба в очередной раз сыграла с Антоном злую шутку: не оставила времени на ожидание, разрушила едва зародившиеся планы и надежды, бросила в водоворот странных и совершенно невероятных событий, которые его совершенно сбили с толку.

В январе в Киеве вспыхнул Майдан. Увлеченный Зоечкой, Антон не обратил на эти события особого внимания, уверенный, что протесты скоро утихнут. К концу февраля протесты не утихли и переросли в жесткое противостояние. Напуганный происходящим, Антон все свободное время стал проводить возле компьютера, лихорадочно просматривая новости. Он отчетливо понял: старая жизнь рушилась на глазах, и, возможно, тот раздел между Украиной и Россией, который начался с момента объявления евроинтеграции, скоро станет необратимым, разбросает по разные стороны друзей и даже целые семьи. А как же его семья? Он с ними так и не помирился, бесконечно откладывая примирение на «потом»! Неужели он так и не сможет доказать им, что не так уж был и плох в своем стремлении освоить незнакомое для них направление? Однажды он не выдержал и поделился своими опасениями с Зоечкой, но она оказалась настолько далека от происходящего, что Антон ужаснулся. Разве можно жить в таком неведении? Он был уверен, что только знание поможет избежать проблем, неудач, увернуться от неприятностей.
Именно тогда между ними впервые пробежала черная кошка раздора – Зоечка искренне считала, что информация недостоверна, а все, что они видят и слышат по телевизору и интернету – всего лишь верхушка айсберга. Истинное значение происходящего простым людям попросту недоступно. Впрочем, эту ссору они постарались замять и старательно обходили скользкую тему в разговорах, забывая обо всем на свете в горячих ночных объятиях.
Влюбленная Зоечка оставалась равнодушна к его опасениям – она увлеченно готовила обеды и ужины, изучая мамину поваренную книгу, с нетерпением ждала его после работы, нежно щебетала о своих маленьких делах. В ее глазах светилось счастье – она по-прежнему жила в новой реальности и не собиралась впускать в свой мир подступающую тревогу. Антону она стала напоминать несмышленую девочку, которая смело шла к заполненной грузовиками скоростной трассе, потому что еще не знала, что такое смерть под колесами. Опасаясь растревожить подругу, он остался со своими переживаниями в полном одиночестве.
В первый раз Антон и Зоечка крупно поссорились, когда в городе появились вооруженные люди. Он тогда не выдержал, начал громко возмущаться, говорил, что это государственный переворот, что надо что-то с этим срочно делать, что Крым отбирают. Зоечка его попыталась урезонить, заметив, что в данной непредсказуемой ситуации лучше всего сидеть тихо и не выходить на улицу.
– Ты не понимаешь, – возбужденно говорил ей Антон, – если все будут сидеть тихо, всё так и останется.
– Что останется? – впервые за время их отношений Зоечка по-настоящему включилась в спор и привела аргументы, которых он от нее не ожидал. – Ты предлагаешь идти под пули, как на Майдане? Антон, а что в Крыму было хорошего? Тебя это не коснулось, но нас в училище заставляли учебные планы писать по-украински! Этот язык никто не знает, люди платили деньги, чтобы сделать переводы, кто-то хорошо на этом нажился, кстати, с подачи завуча. Лично мне надоело! Я хочу писать и говорить на русском!
– Дело не в планах и документах, а в том, что все трещит по швам. Ты понимаешь, что на материковую Украину в Крыму заточен весь бизнес?
– Не понимаю и понимать не хочу. Бизнес будет новый, и финансовые отношения новые, поставщики тоже. Главное, чтобы не вспыхнула война, как в Киеве. Войне твой бизнес не нужен…
Зоечка тогда впервые очень сильно обиделась. Она действительно не понимала, при чем тут Крым, Украина, бизнес и их личные отношения, в которых еще недавно ей было так тепло и уютно. Да, Антон был прав. Привычная жизнь летела в тартарары, сыпалась, словно старый замшелый замок, раскачанный подземными толчками. Совсем скоро хлынет нечто новое, пугающее и, возможно, смертельное, собьет с ног, закрутит в водовороте незнакомых событий. Это было видно невооруженным глазом, выплескивалось тревожными новостями, билось в разговорах. Но, если два человека любят, разве перемены существенны? Разве любовь не способна преодолеть все препятствия и помочь вместе спастись даже в самых сложных ситуациях?
Зоечка боялась себе признаться, что вместе с окружающим миром летело в пропасть их с Антоном новое и такое незащищенное чувство – оно оказалось не способно выдержать испытания. Именно это было по-настоящему страшно, а не люди в балаклавах с оружием. Как узнать, что случится завтра? И почему так мало времени было отведено на ее маленькое женское счастье? Сначала исчезла Ксана, теперь на глазах становился чужим и отдалялся Антон. Но это так несправедливо!

…Последнюю неделю февраля Крым начало трясти по-настоящему. Как и в Киеве, политические противники схлестнулись в схватке не на жизнь, а на смерть – постоянно шли какие-то митинги с призывами принять ту или иную сторону, люди в городе волновались. Незнакомый военный транспорт без опознавательных знаков и вооруженные до зубов военные в темно-зеленом камуфляже стояли на перекрестках и площадях города, словно ожившие пластиковые солдатики, равнодушно наблюдали за горожанами сквозь прорези балаклав. Страшные и бездушные, они пугали Зоечку до дрожи в пальцах, заставляя отводить взгляд. Однажды в маршрутном такси, когда она ехала на работу, в салон ввалилась странная компания – семья с тремя детьми. Были они все чернявые, смуглые, со странно блестевшими глазами. Они вели себя так, будто вокруг никого не было – громко говорили, кричали друг на друга, толкались и размахивали руками. Немногочисленные пассажиры вжались в кресла и напряженно смотрели в окна, постаравшись сделаться незаметными. Обычно не лезшие за словом в карман, местные жители пугливо молчали – с незнакомцами явно было лучше не связываться.
Привычный Зоечкин мир раскололся на части. Окружающие разделились на сторонников возвращения Крыма в Россию и сочувствующих Украине. Все они агрессивно доказывали свою правоту, и на Зоечку, неспособную сделать свой собственный выбор, смотрели с презрением. Сторонников было большинство, сочувствующих – намного меньше. Основную их часть составляли предприниматели. Они молча держались в стороне, со страхом наблюдали за происходящим и все еще надеялись, что следующим ранним утром привычная жизнь вернется на круги своя. Но это было смешно, ничего вернуть обратно уже было нельзя. Время, словно застоявшийся мельничный жернов, начало двигаться с ускорением, и движение это стало необратимым. Оставалось только ждать, к чему приведут неожиданные перемены.
Особенно напряженным стало общение с крымскими татарами. Жившие до сих пор мирно, старавшиеся не вступать в споры о том, чей Крым, они вдруг начали активно митинговать, демонстративно ездили по городу с голубыми флагами с желтой тамгой, собирались возле здания меджлиса на набережной, устроили потасовку на площади. По мнению многих их них, Крым всегда был исконно татарским, и никакие аргументы о том, что прежде здесь жили греки, генуэзцы, караимы, скифы, армяне, немцы и другие народности, наиболее упрямых не убеждали. Многие крымские татары эти доказательства просто не слушали, с пеной у рта доказывая, что аллах, наконец, сжалился над страдающим гонимым народом и отдал им в пользование родную землю. Осталось только оформить ее в собственность, как и многочисленные самозахваты на лучших пахотных участках и у моря.
Особенно сильно это противостояние действовало на миролюбивую Зоечку, которая всеми силами пыталась увернуться от вспыхивающих вокруг разногласий. Но не получалось. Воздух вокруг буквально искрил от эмоций, готовых в любой момент перерасти в скандалы. В музыкальном училище некоторые педагоги татарской национальности, всегда по-восточному приветливые, демонстративно отворачивались, если кто-то говорил о России. Сочувствующим Майдану, наоборот, кланялись в коридорах при встрече, преувеличенно громко здоровались «Салям Алейкум», произносили, словно пароль, волшебные слова «Слава Украине» и загадочно улыбались, будто знали нечто такое, чего не знали остальные.
Однажды Зоечка услышала в учительской, как пожилая скрипачка Ферзие Ришатовна, назидательно подняв указательный палец, вещала более молодым сотрудницам, что обстановка становится настолько взрывоопасной, что правительству не останется ничего иного, как сделать Крым крымскотатарским, и тогда все будут говорить только на их языке – чтобы начинали учить сейчас, потом будет поздно. И это произойдет очень скоро, буквально завтра. Какому именно правительству, Ферзие Ришатовна не уточнила.
Впрочем, были и такие крымские татары, которые мудро держались в стороне, осуждающе относились к высказываниям Ферзие Ришатовны, свое мнение держали при себе – до лучших времен. Совершенно случайно, подыскивая партитуру за библиотечными стеллажами, Зоечка услышала, как учитель математики Дилявер Аметович, думая, что они в библиотеке с Ферзие одни, тихо проговорил:
– Вы бы поосторожнее, дорогая Ферзие, не расписывайтесь за всех. Только великомудрый аллах знает, что нас всех ждет.
– Да что вы понимаете? Это наша земля! Мы все равно ее отберем!
– Ну, вы четыре участка в Тихой бухте под Феодосией уже отобрали, пансионат строите, комнаты приезжим сдаете.
Возмущенная Ферзие аж забулькала, словно перегревшийся чайник, Зоя даже представила себе, какой красной она стала после этих слов, и еще больше вжалась в угол.
– Да как вы смеете! Да откуда вы…
Дилявер снизил голос до громкого шепота.
– Вы сами в прошлом году в учительской хвастались, молодых преподавательниц жизни учили. А меня, кстати, не заметили. Знаете, – он приблизил к ней лицо, его шепот стал злым, – у меня сын только родился, я ему счастья хочу, а не войны. В общем, не мутите воду, она и без вас сейчас мутная. Нам тут только крови не хватает… – и, не дожидаясь ответа, вышел.
Скрипачка долго с шумом перебирала какие-то книги, что-то обиженно бубнила себе под нос, и Зоечке пришлось ждать, когда она уйдет – не хотелось наживать еще одного врага в лице высокомерной Ферзие, вполне хватало и завуча.
Пока она пряталась за стеллажами, в голову неожиданно пришел очень странный, но вполне закономерный вопрос: а почему о межнациональной розни говорят только крымские татары? Почему об этом не кричат на всех углах украинцы, которых в Крыму тоже немало? Или армяне? Может, кому-то это очень выгодно? Зоечка с детства отличалась способностью задавать себе странные вопросы, но еще ни на один ей не удалось ответить. Не было ответа и на этот.
После услышанного разговора она перестала смотреть в глаза коллегам – боялась увидеть ненависть или страх. Молча здоровалась и опускала взгляд, делала вид, что поправляет рукав или листает ноты и быстро проходила прочь.
У Антона в редакции работала только одна крымская татарка – скромная приветливая секретарша Алиме, но даже она почему-то резко изменилась: стала ходить с важным неулыбчивым лицом и неестественно прямой спиной, больше не выполняла маленькие просьбы, не готовила кофе, сделалась молчаливой и необъяснимо заносчивой, сотрудники ее сторонились. И только Антон, разрываемый душевными противоречиями, неожиданно обнаружил в ней благодарную слушательницу, постоянно звал на лестничную площадку покурить. Именно Алиме подала ему мысль о том, что из Крыма надо срочно бежать в свободную Украину, пока не поздно. Совсем скоро полуостров превратится в закрытую военную базу, и всех жителей заставят работать за копейки. Ему показалось, что в ее словах был смысл – военный транспорт шел беспрерывно, все крымские трассы были переполнены колоннами БТРов и самоходок.
Антон задумался о возвращении в Николаев, эта идея скоро стала навязчивой, но Зоечке он ничего не говорил, зная, что это вызовет ее гнев. В маленькой двухкомнатной квартирке и так стало неспокойно, в ней поселился страх перед грядущим, вытеснив то чистое и светлое, что совсем недавно подарила двум неискушенным душам первая настоящая любовь. Он нервничал и, уже не стесняясь, упрекал Зоечку в равнодушии, не отдавая себе отчета, чего же он хочет от нее на самом деле.
– Так нельзя! Большинство людей даже не задумываются о том, что происходит, и ты не хочешь думать.
Зоечка вздергивала свой маленький носик, поправляла указательным пальцем очки и упрямо ему отвечала:
– Я тоже отношусь к этому большинству! И не собираюсь думать! Кто-то за меня уже подумал! Политические технологии, как тебе известно, еще никто не отменял.
– Но должна быть хоть какая-то гражданская позиция! Ты же видишь, что Крым просто отбирают!
– Знаешь, Антон, я политически безграмотна, как ты правильно заметил, но если Крым так нужен Украине, она даже сейчас имеет полное право его не отдавать – здесь до сих пор полно украинских военных частей. Я вижу другое, и мне это обидно вдвойне! Мы Киеву не нужны, от нас просто избавляются. Разве не понятно? Мало того, что к нам всегда относились как к хутору на выселках – вон, уже четыре года делают дорогу на Алушту, – так еще им плевать на тех, кто здесь живет. Просто плевать и всё! А еще я вижу, как легко сейчас вспыхнуть какому-нибудь межнациональному восстанию – у нас на работе только об этом и говорят.
Антон кипятился.
– Так не трогали бы Крым, ничего бы и не было!
– А ты про Майдан забыл? В Украине еще хуже, настоящая война! Ты видел этих страшных приезжих в маршрутках с черными глазами и украинским говором? Мне кажется, они с каких-то забытых карпатских гор, и все под кайфом. Или цыгане. Что они здесь, в Симферополе, делают? Кто им позволил сюда приехать? Их же здесь не было со времен моего далекого детства!
Это были бесполезные споры, никто не хотел признать правоту другого. Утомившись, Антон с Зоечкой расходились по своим делам – Зоечка в спальню вязать свитер, Антон – к компьютеру. Молчание было тягостным, но ни один из них не знал, как это прекратить, точки соприкосновения стали исчезать одна за другой.
В референдуме шестнадцатого марта ни Антон, ни Зоечка не участвовали. В этот день в интернете кто-то выложил ролик, как ходили по подъездам участковый и представитель избирательной комиссии с урной. Антон был убежден, что искали тех, кто не хотел голосовать, и решил спрятаться. А уставшей от душевных потрясений Зоечке было уже все безразлично – она была уверена, что ее голос ничего не значил, что за нее и так проголосуют. И погода, как назло, оказалась просто апокалиптичная – дождь, ветер, мокрый липкий снег в лицо.
Так они и просидели вдвоем в четырех стенах – молча. Зоечка временами тихонько плакала на кухне, ей было страшно. Последние события ужасали ее по-настоящему, сделавшись яблоком раздора между ней и Антоном. Ее любимый отдалился окончательно, и это означало, что будущего у нее больше не было – неважно теперь, в какой стране, в Украине или России. Снова впереди гнетущим призраком замаячило глухое, беспросветное одиночество, и Зоя понимала, что не переживет его – Антон был ей нужен, как воздух в легких, как кровь в венах. Но потакать его панике она не собиралась, это было еще безумнее.
Через неделю Крым объявили российским.
Когда окончательно перекрыли выезды из Крыма и установили блокпосты, Антон предложил Зоечке уехать с ним в Николаев к родителям. Очень тихим голосом она сказала «нет». Крым – ее родина, и она примет ее любой. Оба понимали, что это был полный разрыв их отношений. В тот же вечер Антон собрал вещи и ушел, не попрощавшись.

…Жорик открыл глаза и удивился – он лежал в сарае, пригодном разве что для хранения рухляди. Правда, в углу стояла новенькая буржуйка с выведенной в потолок трубой, рядом – вполне приличная деревянная кровать, аккуратно застеленная синим армейским одеялом. На крючках, вбитых в стену, висела пара военных бушлатов. Посреди помещения одиноко возвышался грубо сколоченный стол, рядом пара стульев. Жорик чувствовал лопатками жесткую поверхность, будто лежал на досках. Он поерзал спиной, пощупал рукой. Так и было: доски, едва прикрытые тряпкой, от них спине стало больно. Он выпростал руки из-под потрепанного ватного одеяла и обнаружил себя одетым в чужой свитер, изрядно ношеный, засаленный, провонявшийся табаком. Штанов на нем не было. В сараюшке было холодно до дрожи. Жорик сел, прислонился к стене, резко заболел затылок. Память начала проясняться – эпизод за эпизодом он вспомнил все, что произошло накануне, а вспомнив, пожалел, что не утопился.
Открылась дверь, вместе с клубами сырого воздуха в сарай вошел человек в длинном брезентовом плаще, резиновых сапогах и вязаной шапке, надвинутой на брови. Он сбросил возле буржуйки охапку дров, взял стул, сел напротив Жорика, широко расставив ноги и опершись на колени руками.
– Ну, алкоголик хренов, твою мать, проспался? Теперь рассказывай, чтоб тебя… – он длинно и витиевато выругался.
Жорик напрягся, как когда-то в детдоме, в момент опасности. Ему вдруг отчетливо показалось, что жизнь, сделав мертвую петлю, снова отшвырнула его назад, в то голодное время, из которого он так долго, напряженно и болезненно выбирался. Страха не было. Появилось давно забытое, но очень знакомое состояние – защититься любой ценой, а это он умел мастерски. Жорик шмыгнул носом и сделал независимое лицо.
– Баба выгнала, напился с горя, утопиться хотел.
Мужик хмыкнул, глянул на него с интересом.
– Тачка с барахлом твоя?
– Ну, моя.
– А живешь где?
– Уже нигде, бомж.
– А до этого где жил?
– Крымский я, приехали новую жизнь начать, деньги ей отдал, хату на себя оформила.
Мужик стал серьезным.
– Понятно. А работал кем?
– Заместителем директора консалтинговой фирмы. Юрист я. Высшей категории.
И вдруг Жорику стало так себя жаль, что он не удержался и горько зарыдал, уткнувшись лицом в голые колени – как когда-то в детдоме, когда оставался один и забивался в старый чулан под лестницей. Вся его независимость лопнула, словно мыльный пузырь, обороняться больше не было смысла. После допроса, устроенного незнакомцем, Жорик отчетливо понял, что это конец. Его настоящее предстало перед ним в своей самой неприглядной, жуткой откровенности. Будущего попросту не было.
– Вот что, – мужик хлопнул себя по коленям ладонями, – пока оставайся здесь, там посмотрим. Первого апреля сезон, хозяева приедут. Думаю, определишься до того времени. Не хнычь, бывает и хуже.
Потеряв интерес к гостю, он стал разжигать огонь в буржуйке. Жорик успокоился и, обхватив руками колени, равнодушно смотрел, как занимались пламенем деревянные чурки. Мыслей не было. Когда буржуйка нагрелась и по сараюшке пошло блаженное тепло, мужик кинул ему спортивные штаны. Потом вышел на улицу, вернулся с пакетом. На столе появились целлофановые кулечки с колбасной и сырной нарезкой, начатая бутылка водки, котлеты в пластиковой коробочке, салаты.
– Вот, повариха знакомая в ресторане работает, подкармливает. Давай, садись, не брезгуй объедками, все чистое. Другой еды нет.
Жорик почувствовал такой сильный голод, что свело мышцы челюсти. Он перебрался к столу и сразу отправил себе в рот несколько кусков колбасы с ломтем хлеба. Мужик на него глянул с интересом.
– А ты молодец, не гордый. Хоть и юрист высшей категории.
– Я детдомовский, – жуя, ответил Жорик.
– Во как! Ну, тогда с бабой твоей все понятно.
– Что понятно?
– Детдомовские, как волчата, не доверяют никому, подличают. Но если привяжутся, можно их смело обдирать как липку – теряют осторожность. Ты тоже, небось, подличал в прошлой жизни? – Жорик подавился и закашлялся, мужик налил полстакана водки и протянул ему. – Пей, мне теперь хоть выпить с кем будет. Ну, давай.
Они легонько чокнулись стаканами, Жорик с удовольствием проглотил жгучую жидкость. В желудке стало тепло, руки и ноги моментально согрелись. Сарай с самодельным столом и буржуйкой показался дворцом, а незнакомец – добрым волшебником, который спас его от дурного заклятья. Наевшись досыта и допив с мужиком водку, Жорик заполз под одеяло и провалился в сон – первый спокойный сон за последние недели бессонницы. Доски под лопатками его больше не беспокоили, имя своего спасителя он спросить забыл.

…Бомж Николаич, капитан-ракетчик в отставке, первую неделю Жорика исправно кормил и поил, таская объедки из ресторана, внимательно выслушивал его истории, коротко рассказал свою. Всю жизнь он мотался по гарнизонам, жену за собой возил, а потом она, измученная болезнью дочери и неустроенностью, категорически отказалась жить на выселках, осталась в Киеве. Вернулся он с очередного дальнего места службы через пять лет, а жена, оказывается, с ним каким-то образом развелась, квартиру продала и отбыла в неизвестном направлении. С тех пор он ни ее, ни дочь не видел, устроился сторожем на лодочную станцию, здесь и жил последние пять лет – завел знакомства среди жителей округи, исправно охранял имущество кооператива, дружил с хозяевами, устраивая им в сезон шашлыки, рыбалку и баню.
Новая жизнь Жорика вполне устраивала, если бы не одно обстоятельство: Николаич заставил его работать – землю копать, лодки конопатить, ржавое железо на кучу перетаскивать. Жорик сопротивлялся, делал вид, что болеет, порезал руку, ныл, что у него будет столбняк и ему надо срочно в больницу. Но Николаич был неумолим и пару раз его стукнул для острастки. Скоро Жорик, проклиная Николаича и свою рухнувшую жизнь, с остервенением стал делать всю грязную работу, опасаясь крепких кулаков своего хозяина.
В глубине души ему очень хотелось остаться с Николаичем – здесь, на лодочной станции, по крайней мере было безопасно, в город не хотелось. Как-то раз они выбрались в Киев на машине купить овощи, зелень и кое-какие инструменты на рынке, припарковались на стоянке. Когда вернулись обратно, колесо было проколото, на лобовом стекле записка: «Вали обратно в свой Крым, мудак». Хорошо, запаска оказалась целой, до шиномонтажа доехали без приключений. Больше на своей машине Жорик в Киев не ездил, отказался категорически.
Скоро жизнь с Николаичем стала привычной, уже не хотелось ничего менять. Но однажды утром Жорик был разбужен резким пинком.
– Вставай, страдалец, заводи свой драндулет, работа есть.
Сонный, взлохмаченный, обросший редкой щетиной, он вытащил из-под одеяла помятое лицо.
– Какая работа? Я спать хочу!
– Вставай, лодырь, ну?
Жорик повиновался.
– Куда ехать-то? Опять колеса испортят. Или машину поцарапают, – он сделал вид, что страшно недоволен, хотя на самом деле ему было все равно.
– На вокзал, там не испортят.
Окольными путями – Николаич знал Киев как свои пять пальцев – они добрались до вокзала, оставили машину возле конторы и направились к товарнякам. Встретила их дебелая баба в ватнике с красным лицом и чуть сизоватым носом – то ли от холода, то ли от возлияний.
– А, Николя! Ну, молодец, что приехал, – она скептически оглядела Жорика, – напарник у тебя больно хлипкий. Ты кого мне привез, мать твою?
Николаич хихикнул в кулак.
– Ничего, зато жилистый.
– Ладно, вон ваш фронт работы, – баба махнула рукой на ближайший товарняк, – инвентарь под навесом, оплата по факту.
– Ладно, гражданин начальник, поняли.
Баба пошла прочь, а Жорик остановился как вкопанный.
– Мы что, будем вагоны чистить? – его голос сорвался на фальцет. – Ты с ума сошел?!
– Ты, белоручка гребаный, взял лопату и вперед! – Николаич грубо толкнул его в сторону навеса.
– Б*ть, – громко выругался Жорик, – я не смогу!
– Сможешь! Как топиться на моей станции, так первый. Вперед! Ты же дерьмо, и жизнь у тебя была дерьмовая! Хоть отработаешь мою любовь-ласку!
Работа состояла в том, чтобы вымести из вагона опилки, остатки угля, щебня – в зависимости от того, что перевозили. На первый взгляд, ничего сложного. Но если учесть, что в товарняке не менее тридцати вагонов, это занятие для Жорика показалось непосильным уже после пятого. Он никогда в своей жизни физически не работал даже в детдоме, научившись притворяться больным или симулировать истерику. Но Николаича страдания Жорика не волновали. Философски заметив, что водки они выпили достаточно, пора бы и печень подлечить, он активно орудовал совковой лопатой, сгребал кучи, заставлял Жорика выметать мелкий мусор – чтобы днище вагона блестело. И Жорик выметал, не в силах разогнуться от резкой боли в спине.

К концу недели, рано утром, когда капитан снова засобирался на вокзал, Жорик сел за стол и уронил голову на сложенные руки.
– Не могу больше, Николаич! Можешь меня убить и похоронить за своим сараем, но я больше никуда не поеду. Сил нет, будет инсульт, в голове стучит.
Капитан внимательно оглядел Жорика. Он действительно плохо выглядел – лицо покраснело, взгляд стал мутным, руки дрожали.
– Что, не хочешь грехи отрабатывать?
– Какие еще грехи, что ты несешь?
– А что, у тебя грехов мало? Ты же подлец! Сам мне по пьяни всю свою жизнь рассказал. Жену гнобил? Гнобил. А мелких гнусных деяний и не счесть. Пришла твоя расплата, так плати. Будь мужиком, в конце концов, – на его лице заиграла гаденькая улыбка, он явно издевался.
Жорик озлился и вскочил, опрокинув стул, его лицо побагровело.
– Какая расплата? Ты о чем вообще? Миллионы так живут и ни за что не платят! И вообще, ты что, ангел правосудия? На себя посмотри, старый вонючий баран!
Николаич не обиделся, потер ладонью небритый подбородок.
– Не кипятись, нечего мою мебель ломать. Сядь. Все платят, мой драгоценный, только не говорят об этом вслух, молчат, боятся сознаться. Мы не видим этого наказания, думаем, что с другими ничего не происходит. А смотришь – там онкология, там депрессия, там алкоголизм или несчастный случай… Инсульт, как ты говоришь…
Жорик успокоился, обмяк, поднял стул, снова сел.
– Так уж и ко всем? А как же миллионеры, миллиардеры?
– Скажи, хоть одного миллиардера спасли от рака его деньги? – Жорик промолчал. – То-то же.
– Ну а ты сам, за что платишь?
Николаич рассмеялся.
– Это я раньше думал, что судьба наказала за равнодушие к семье. А сейчас ничего другого и не хотел бы. Пенсия капает, свобода полная, бабу терпеть не надо. Я индивидуалист, мой друг, зря женился когда-то, хотел быть как все, за это и поплатился. А теперь – живу, как мне надо. Так что тут еще подумать надо, кому наказание, а кому счастье. И жене, думаю, хорошо без меня – на фиг ей такой козел сдался?
– А если заболеешь?
– Я, мон шер, каждый год в шикарном госпитале лежу на обследовании. Мне положено, заработал, пока по частям мотался, так что помогут. А скорую вызвать несложно, если что, подруга моя повариха рядом живет.
Жорик засопел и опустил голову. Крыть было нечем. У Николаича на все был готов ответ, будто он, давно бомжуя на своей лодочной станции, действительно познал истинный смысл жизни.
– Все равно больше не поеду на вокзал, – Жорик сказал это жестко и тихо, – просто не могу физически, сдохну. Хоть режь.
– Ладно, – Николаич снова потер подбородок, словно выросшая щетина страшно ему мешала, – у тебя есть два варианта.
– Какие?
– Первый – ты продаешь машину, деньги отдаешь мне, я тебя на них буду кормить и лечить. На время сезона будешь работать в ресторане, посуду мыть. Может, до официанта повысят.
– Во загнул! А второй? – Жорик спросил безучастно, уверенный, что спасения нет, и второй вариант еще нелепее первого.
Николаич лукаво усмехнулся, будто знал нечто крайне любопытное.
– Под Киевом в садовом питомнике набирают персонал. Думаю, что ты со своим фильдеперсовым образованием сможешь быть у них даже менеджером. Ну и машина пригодится – заказы развозить.
– Лучше в питомник.
– Предупреждаю сразу – там хозяйка далеко не сахар.
– Ну и пусть, всё равно на баб не везет, одной больше, одной меньше, один черт.
– Ну и отлично, решили. Собирайся.
Жорик подскочил.
– Как, уже?
– Да, приведи себя в божеский вид. Любаня оборванцев не любит, она только из Европы приехала, женщина с воспитанием. Еще бы там сидела, если бы не сезон, но бабло надо здесь косить. Так что поторопись.
Жорик рассудительно подумал, что любые перемены лучше, чем издевательства капитана, и стал быстро собираться, пока тот не передумал. Два часа он мылся, брился, перебирал и заново укладывал вещи в чемоданы, привел в порядок машину. У него даже поднялось настроение, чего давно не было, но он всеми силами старался скрыть свои эмоции от Николаича. Тот молча за ним наблюдал, курил, и трудно было сказать, о чем он думал. В конце концов, когда Жорик, чистый, свежий, нарядный, предстал перед своим хозяином, надеясь, что видит его последний день, тот удовлетворенно хмыкнул.
– Пойдет. Поехали,

Они долго колесили по промышленным окраинам и, наконец, вырвавшись из города, помчались по пустому шоссе сквозь бескрайние поля, однообразие которых нарушали только редкие лесополосы. Наконец пейзаж стал меняться, скоро они оказались среди плантаций, где, сколько хватало глаз, рядами были высажены низкорослые кустарники, маленькие деревья и ели. Сбоку от дороги на огороженной сеткой территории расположились одноэтажные здания, за ними просматривались теплицы. Подъехали к воротам. Николаич вышел из машины, вытащил из кармана вполне приличный смартфон, набрал номер. Жорик изумился, не веря своим глазам: он был уверен, что у того не было мобильного телефона.
Не обращая на Жорика внимания, Николаич весело проговорил в трубку:
– Любаня, радость моя, я тебе юношу привез. Принимай, – потом подмигнул Жорику. – А что ты так удивляешься? У меня и свежая «нива шевроле» в гараже за станцией стоит. Просто ты, милый, все о себе да о себе, а меня ни о чем не спрашивал.
Жорик промолчал и обиженно отвернулся.
Скоро из здания конторы показалась хозяйка. Это была полная молодящаяся дама лет пятидесяти с нелепыми желтыми кудряшками на голове. Одета она была в черное пальто из тонкой кожи колоколом и высокие ботфорты на каблуках. В правой руке, все пальцы которой были унизаны золотыми перстнями с камнями, дымилась недокуренная сигарета, губы подведены алой помадой. Вид у дамы был довольно комический, но Жорику стало не по себе. Она подошла к Николаичу, тяжело, по-гренадерски, опустила пухлую руку на его плечо.
– Смотри, если он не таков, как ты мне пообещал, верну обратно.
– Он тебе понравится, душа моя, – Николаич аккуратно снял ее руку и, взяв за кончики пальцев, галантно поцеловал.
– Ладно, тебя Иван обратно доставит, а ты, юноша, иди за мной.
Любаня кивнула на контору и, не оглядываясь, направилась к зданию. Жорик робко двинулся следом. Внутри было аккуратно, тепло, даже вполне современно. Жорик отвык от такой чистоты и после капитанского сарая с интересом оглядывался вокруг. По коридору прошли мужчины в спецовках, за одной из дверей кто-то разговаривал по телефону на польском языке. Любаня приоткрыла дверь, шипя и цокая заговорила на польском, закрыла, повела его дальше.
Ее кабинет был обставлен невообразимо дорого: широкий овальный стол для переговоров, деревянные стулья с гнутыми спинками, у стены – длинный аквариум, в котором чуть шевелили плавниками величественные скалярии. Это была роскошь, о которой Жорик давно и тайно мечтал еще в Симферополе, к которой стремился всей душой и которая, несмотря на все усилия, была недоступна ему даже в самые лучшие времена. Он вспомнил о тщательно упакованном в чемодане кожаном портфеле, ручке с золотым пером, часах. При мыслях о портфеле стало сладко и грустно, будто в памяти всплыло нечто невыразимо приятное и уже почти забытое.
– Ну что, красавчик, расскажи о себе, – хозяйка устроилась в высоком кожаном кресле и посмотрела на него неожиданно оценивающим взглядом.
Жорик смешался и опустил голову, будто стоял перед директрисой детдома, собравшейся его отчитывать. Любаня хмыкнула, открыла паспорт, полистала, внимательно почитала странички с пропиской и штампом о разводе.
– Та-ак, – протянула она, – развод оформлен, прописки больше нет. Никакой.
Жорик поднял голову, начал оправдываться:
– Я был уверен, что у меня будет прописка в киевской квартире, я отдал на ее покупку все свои сбережения.
– Много?
Жорик назвал сумму, Любаня удивленно покачала головой.
– Да, немало. Не повезло. Даю тебе месяц. Начнешь обычным рабочим, ознакомишься с производством, попутно разберешься в маркетинге. Мне не хватает толкового менеджера. Если предложишь хороший бизнес-план, будет тебе и прописка, и должность.
– Где я буду жить?
– В общежитии. Машину оставишь на техническом дворе.
– А зарплата?
– Минимальная, – отрезала Любаня.
Она вызвала по телефону какого-то Василя в робе, тот проводил новенького в его комнату – чистую, скромную, довольно теплую, принес ему рабочий комбинезон. Жорик сел на застеленную одеялом койку и задумался. Было ясно, что хитрый Николаич хотел от него избавиться и сделал это довольно изящно – сначала заставил убирать вагоны, а когда он взбунтовался, предложил работу в питомнике. Сам Жорик не собирался даже пальцем пошевелить, чтобы хоть как-то устроить свою жизнь, пребывая в постоянной депрессии и спасаясь дешевой водкой, от которой у него уже начало болеть нутро. Теперь вместо издевательств сторожа лодочной станции он получил рабовладелицу в лице колоритной Любани, о которой Николаич сказал, что она дама со странностями. Интересно, с какими?
Поразмыслив, Жорик пришел к выводу, что лучше пересидеть в питомнике на краю света – вполне по-европейски оборудованном, – чем жить в грязном сарае с капитаном. Работать здесь, конечно, придется. Но горшки таскать – не вагоны разгребать, да и не вручную. На хозяйственном дворе он заметил автопогрузчики и еще какую-то незнакомую ему технику.
Оборотистому Жорику хватило меньше двух месяцев, чтобы не только освоить все тонкости тепличного хозяйства и составить грамотный бизнес-план, но и оказаться в постели харизматичной патронессы. Истосковавшаяся по мужской ласке, Любаня настолько увлекла его своей неистребимой жизнерадостностью и тягой к телесным удовольствиям, что Жорик уже не замечал ее глупых кудряшек, разукрашенного лица и расплывшейся фигуры. Она стала казаться ему венцом творения, апофеозом яркой, искрящейся женственности, и куда было теперь до его Любы замороженной рыбе Лексе или похожей на холодную фарфоровую куклу Инне? Они ей даже в подметки не годились.
Жорик с Любаней занимались сексом везде – в директорском кабинете, теплицах, его «форде», ее «лэнд ровере». Даже в подсобке на выставке растений в Варшаве, куда она повезла его уже в апреле, не обращая внимания на бегство украинского президента и смену власти в столице. Аполитичной Любане было глубоко плевать на любые правительственные разборки, она считала себя и свой бизнес выше депутатской возни. «Власть, мой зайчик, поменяется еще несколько раз, а тяга к прекрасному неизменна, как и желание хорошей еды, так что покупатели у меня будут всегда», – так она ответила Жорику, когда тот засомневался, стоит ли в такое сложное время ехать за границу. Впервые в жизни Жорик почувствовал себя по-настоящему живым, и даже ее неуемная алчность представлялась ему вершиной практичности. О будущем Жорик больше не думал, оно состоялось. О своем крымском периоде жизни он предпочел забыть так же, как об интернате. В его блестящем, наполненном удовольствиями времяпрепровождении больше не было места плохим воспоминаниям.
Так же легко он забыл и о своих амбициях. В конце концов, неважно, что приносит доход – юриспруденция или выращивание кустов. Деньги не пахнут. А мечты? Жорик с легкостью выкинул их из своей жизни за ненадобностью и, увлекаемый любвеобильной громкоголосой Любаней, начал с энтузиазмом осваивать новый для него мир землевладельца и хозяина жизни.

Мои книги на ЛитРес

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *