Она не умела стрелять, 14 глава

Ирина Сотникова. Роман

…Три месяца для Гены пролетели совершенно незаметно, словно короткий летний день. Окрыленный отношениями с Марьяной, он с головой ринулся в работу, доделывая необходимые дела по восстановлению доброго имени Александры Романовой. Почему-то он был совершенно уверен, что Марьяна будет ждать его столько, сколько необходимо, ни о чем не спрашивая при встречах, не требуя новостей, даже не имея возможности звонить. И она сама, и ее квартирка стали для Гены единственным островком счастья, неподвластным проблемам и внезапным переменам. О том, что Марьяна – живая женщина с обостренными чувствами, что она все еще находится на грани своей последней возможности верить и любить, Гена совершенно забыл. Тонкие переплетения сложных женских эмоций были неподвластны его простому восприятию кадрового военного, он предпочитал не забивать себе голову лишней информацией, недоступной осмыслению. Его счастье уже случилось, и он был уверен, что ничто не сможет его разрушить.
За это время в окружающем мире как-то незаметно для Гены произошли события, кардинально поменявшие расстановку сил: Крым стал российским, отделился от вздыбившейся протестами Украины блокпостами, в Симферополь нагрянули многочисленные российские командировочные, жаждущие как можно быстрее наладить российский порядок. Немного поразмыслив, Гена решил, что все эти изменения ему на руку, и направился в бывшее управление СБУ, а ныне ФСБ, с новыми документами. Самая большая загвоздка оказалась не в том, чтобы собрать алиби Александры, а в том, чтобы этому алиби дали ход. Кирилл ему помочь ничем не мог: бюрократическая машина в управлении напоминала давно заржавевший механизм, никакой закон здесь был не писан. Само имя Александры Романовой после изучения дела настолько сильно напугало нового приезжего следователя, что он категорически отказался сотрудничать. Взятки, уговоры и угрозы не помогли.
Гена решил ехать в Москву, там пробыл неделю. После первой поездки документы в Симферополе все же приняли, но ход им не дали – из осторожности. Вдруг украинская сторона заявит протест? Отношения между странами как-никак оставались дружескими, военное положение ни в Крыму, ни в Украине никто не объявлял. Когда Гена навел справки, выяснилось, что его документы утеряны, хотя это было, по его военным понятиям, невозможно. Ответственный майор сокрушенно развел руками и ничем помочь не смог: что делать, неразбериха… Когда еще в Крыму все наладится! Кадров не хватает, кругом полный бардак.
Злой как черт, Гена, не успев предупредить Марьяну, полетел в Москву второй раз, ему стало уже не до любви. Вторая командировка оказалась крайне сложной. Ему пришлось унижаться, ругаться, умолять чуть ли не на коленях, угрожать голодовкой. Когда он пообещал своему генералу, что больше никогда и ни при каких обстоятельствах ни о чем просить не будет, тот позвонил куда следует, а самого Гену послал на три буквы и сказал, что больше его знать не знает. Но Гена был упрям и собрался сидеть в приемной до тех пор, пока не убедится, что на звонок отреагировали положительно. Арестовать за саботаж его было нельзя из-за былых заслуг, у генерала к Гене было особое отношение, очень личное. Через два часа его сидячей забастовки Гене выдали копию официальной бумаги, присланную из Симферополя, где четко было прописано, что обвинения с гражданки Романовой сняты, дело перенаправлено в архив до выяснения и там зарегистрировано по определенному номеру.
Гена вздохнул с облегчением: можно было, наконец, торжественно вернуть Александру домой, потом купить кольцо – самое лучшее! – разыскать Марьяну в поликлинике, дождаться конца ее смены, а потом – о, свобода! – повезти ее в Соколиное, показать дом, сделать предложение и до умопомрачения заниматься с ней любовью. А когда надоест, катать ее по весенней яйле и рассказывать, как они с Родионом спасали Ксану. Окрыленный своим блаженным будущим, Гена летел в Симферополь и думал о том, какие слова ей скажет, как будет брать Марьяну за руку, какие цветы купит. Непременно розы! Нет, это слишком традиционно, ее надо удивить. Может, гвоздики? Или тюльпаны?
Это были сладкие мечты, наполнившие его давно забытым предвкушением скорого счастья – светлого, зовущего совсем в иные края, где всегда будет тепло, уютно и надежно. То страшное, изводящее душу одиночество, которое заставляло его неудержимо стареть, бояться будущего и самого себя, совсем скоро исчезнет окончательно. Надо только долететь до Симферополя и встретиться с Марьяной. Впереди весна и новая жизнь.
Но внезапно навалилась другая беда. Когда он, спокойный и расслабленный, проходил терминал в аэропорту, позвонил Родион и попросил срочно прилететь в Москву: его арестовали, предъявили обвинение в уклонении от налогов в особенно крупных размерах, растрате средств и насилии над женой. Гена, не выходя из аэропорта, купил билет и снова улетел в Москву. Он пытался дозвониться до Кирилла, хотя крайне не хотел, чтобы тот знал о его тайном увлечении ведущим хирургом их ведомства, но даже Кирилл в этот день был вне связи.
А потом Гене снова стало не до Марьяны.
В Москве он оказался единственным человеком, который помогал адвокатам, собирал необходимые сведения, добивался свиданий, выполнял поручения закрытого в камере Родиона. Дни летели, словно минуты, он каждый раз обещал себе как-то с ней связаться, и каждый раз, смертельно уставший за день, обессиленно проваливался в сон, так и не выполнив своего обещания. Он ругал себя, что не взял ее телефонного номера, беспечно надеясь на скорый исход дела в Симферополе – какой идиот! Но и это не помогало, потому что он уже не знал, что ей сказать по телефону, если бы вдруг удалось дозвониться. Марьяна резко и неожиданно отдалилась, воспоминания о ней растаяли где-то на периферии сознания, будто и не было ее вовсе. Он успокаивал себя тем, что по крайней мере в далеком Симферополе ей ничего не угрожало, кроме ожидания, а Родиона надо было срочно вытаскивать из беды, и Гена это делал так неистово, словно речь шла о его собственной судьбе.
Прогнозы были неутешительными, война велась на полное поражение, шансов выжить в этой войне практически не было – его шефу грозил приличный срок, не менее десяти лет. Гена принял решение оставаться с шефом столько, сколько будет нужно. В шкале его личных ценностей Родион всегда находился на первом месте: именно он когда-то протянул ему руку помощи, не дал опуститься, и Гена искренне считал себя его пожизненным должником. Никто не заставил бы его пренебречь этим долгом, даже царственная Марьяна.

Прошло два судебных заседания, Родиону вынесли приговор – десять лет с полной конфискацией имущества в пользу государства. Адвокаты подали апелляцию, надеясь на небольшое смягчение срока. Пока шла подготовка к новому заседанию, в тюрьму неожиданно нагрянул бывший тесть. Родиона привели в кабинет следователя, сняли наручники, оставив мужчин наедине. Чего ждать, Родион не знал, поэтому молчал, глядя в угол, где стоял громоздкий сейф. Тесть тоже некоторое время молчал, выжидая, потом не выдержал первым.
– Ладно, хватит в жмурки играть, у меня к тебе деловое предложение.
– Слушаю.
– Виолетте нужен дом. Конфискация имущества нам не выгодна. Ты подписываешь документы на отказ от имущества в пользу жены, свою долю акций также переписываешь на нее, – он выложил на стол тонкую папку.
– У меня еще дача в Коктебеле, небольшая яхта и машина, – Родион тяжело усмехнулся и посмотрел на тестя исподлобья, – это тоже ей?
– Мелочевку оставишь себе, ее интересует только твой дом, она к нему привыкла.
– А что взамен?
Тесть тяжело вздохнул.
– Идиот ты, Родион, но я тебя уважаю, ты первый пошел против меня и не испугался. Я давно устал от блюдолизов и подхалимов, тошнит. Если бы не наша с тобой война, я бы дружил с тобой по-настоящему, ну да ладно, не судьба. Так и быть, ты получишь свободу и подъемные на покупку квартиры в провинции. Главное условие – навсегда уедешь из Москвы. Делай что хочешь, но только не здесь, я не хочу о тебе больше слышать. Никогда. Считай, что ты победил.
– Я вам не верю, – Родион так и не поднял на тестя глаза.
– А у тебя нет другого выбора, сынок. У тебя вообще нет выбора.
Родион задумался, тесть тоже молчал. Слышно было, как в кабинете на столе следователя тикали часы.
– Хорошо. Я подпишу документы. Но только после того, как деньги на квартиру вы передадите моему помощнику Гене. Ему же и документы передайте. Я изучу их.
Тесть громко и как-то неестественно натянуто рассмеялся.
– Ну, ты и проходимец! С паршивой овцы хоть шерсти клок! Ладно, будет по-твоему, – он встал и, не попрощавшись, вышел, резко хлопнув дверью.
После свидания Родион, не торопясь, мерял шагами камеру на четырех сидельцев и напряженно размышлял. Его товарищи уже давно привыкли к тому, что он молчал и часами, заложив руки за спину, шагал от двери к зарешеченному окну и обратно, на него перестали обращать внимание, не мешали думать. А подумать было о чем.
Итак, послушать тестя было однозначно тому, чтобы добровольно поцеловать крокодила. Он не верил в закон парных случаев, но его нынешняя ситуация один в один напомнила ему тот сложный период, когда его вынудили отказаться от первого крупного подряда. Уступив тогда, он, по большому счету, выиграл, оплатив своеобразную дань. Родион сомневался, что сейчас тесть пощадит его, получив московское имущество и акции. Но выбора у него действительно не было.
После тщательного изучения документов и долгих переговоров с адвокатами он подписал все бумаги.
В конце апреля приговор отменили. Адвокаты противоположной стороны отказались от претензий, бывшая жена отозвала заявление о насилии. Его освободили из-под стражи прямо в зале суда, выпустили из позорной клетки, убрали охрану. Подошли адвокаты, какие-то незнакомые люди, стали поздравлять, пожимать руки. Гена выждал, пока эмоции схлынут, отвел Родиона в сторону.
– Слушай, Михалыч, я тебе больше не нужен, мне нужно срочно лететь в Симферополь.
– Ты хочешь забрать Александру?
– Нет, свою Александру ты теперь заберешь сам. Заодно узнаешь у Кирилла, что там с делом. Но я уверен, что все хорошо, у меня есть факс из управления.
– А ты?
Гена вдруг покраснел.
– Я зимой встретил женщину. Уехал в конце марта к тебе, не предупредил, телефон не взял. Я должен ее найти. Мы так и не успели договориться, где встретимся.
Родион искренне удивился.
– Полковник, ты влюбился?
Гена зарычал и сделал страшное лицо, Родион расхохотался и со всей силы ударил его по плечу.
– Вместе полетим, я теперь в Москве бездомный и нищий, а их казенное жилье уже в печенках сидит. Пошли отсюда. У меня теперь одна дорога – в Коктебель.
– Тебя ждут на банкете.
– Отметят без меня. Все счета оплачены, мне не до банкета. Я в Москве больше никому ничего не должен. Адвокаты поймут.
В тот же вечер, заехав в бывший дом Родиона и собрав его вещи, они улетели в Крым – к своим женщинам. В симферопольском аэропорту их пути разошлись.

Когда внезапно обрушившийся приступ отчаяния после расставания с Родионом прошел, Ксана успокоилась окончательно. Ее дни теперь были заняты тем, что она каждую минуту вспоминала руки, губы, горячее большое тело своего неожиданного любовника. На ее лице блуждала глупая улыбка, она ничего не замечала вокруг, все еще мысленно пребывая с Родионом в коктебельском доме. Если бы ей вдруг сказали, что завтра она умрет, ее бы это никак не взволновало – она была счастлива настолько, насколько может быть счастлива женщина, так долго мечтавшая о настоящих чувствах и встретившая, наконец, своего единственного мужчину.
Опомнилась Ксана спустя месяц, ближе к середине февраля, когда начисто пропал аппетит, а грудь налилась давно забытой твердостью. Она лихорадочно стала вспоминать, когда у нее были последние месячные, и вышло, что очень давно, еще в декабре. Ксана забеспокоилась. Если наступила беременность и неизвестно, сколько ей предстоит здесь находиться, дела ее плохи: вряд ли матушка игуменья, похожая на восковой лик с иконы, сможет защитить ее от злоязычных монахинь. Ксана маялась бессонными ночами, вела сама с собой бесполезные диалоги, мучительно искала выход и не находила. Об аборте речи не было – слишком сладкими были те ночи с Родионом, чтобы сотворить над собой такое зло, но и в монастыре ей места не будет. Куда бежать, где снова искать убежище?
Еще через месяц, когда тошнота стала привычной, грудь округлилась, а тянущие боли внизу живота почти прекратились, Ксана успокоилась. Ей стало безразлично, что с ней будет – настолько безразлично, что она перестала думать о своем печальном будущем и стала жить, каждый божий день радуясь наступающей весне. Время ее остановилось, и сама Ксана стала казаться себе неизменной – только внутри, подчиняясь законам природы, рос новый человек. Все вокруг отныне было подчинено этому чудесному росту – и ее однообразные дни с молитвами и мелкими заботами, прогулки на кладбище, сладкие воспоминания о Родионе, от которых подводило низ живота и лицо кидало в жар.

Подошел к концу апрель. Ксана поправилась, кожа ее стала розовой, атласной, она удивительно помолодела и налилась силой – будто буйно цветущая весенняя природа щедро поделилась с ней своими соками. Несколько раз она ловила на себе удивленные взгляды монахинь, слышала злой шепот за спиной в церкви, и поэтому почти перестала выходить из своей каморки – только в кухню и на кладбище. Родиона она больше не ждала.
Да, случилась у них головокружительная поздняя любовь, но она в прошлом. Наверняка он давно решил все проблемы с женой – договорился, как это бывает в богатых семьях. Было бы верхом безумия разводиться только из-за того, что она ему изменяла. Он ведь тоже не ангел – через время заведет себе новую любовницу, потом еще, и еще… Сильный, ласковый, он без женщин не останется. Хорошо, если иногда будет вспоминать о ней, маленькой Александре. А впрочем – нет, не нужно… Она и так счастлива свершившейся любовью. А беременность…
Ну, не убьют же ее за это, в конце концов!
Очередное раннее утро было светлым. В кронах деревьев пересвистывались скворцы, с ними в лесу перекликались какие-то незнакомые пичуги. Воздух был настолько плотно заполнен звонкими голосами птиц, что казался до предела насыщенным этими звуками. И еще чуть горьковатым запахом цветущих деревьев. Казалось, его можно потрогать, и от этого Ксана странно волновалась, будто уже находилась в раю – так ей было хорошо. Она привычно возилась возле чьей-то безымянной могилы, вырывая буйно вылезшую траву, и думала свои чуть печальные мысли – о Родионе, которого потеряла навсегда, о детях, о маме. Живот ей мешал наклоняться, она присаживалась бочком, чтобы не давить на него, иногда становилась на колени, но земля была очень сырой, приходилось подниматься и отдыхать. От этого начинала кружиться голова. Да, скоро она уже ничего не сможет сделать, будет только прохаживаться среди каменных надгробий и наблюдать за тем, как все вокруг меняется.
Неожиданно рядом раздался тихий шелестящий голос.
– Иди, к тебе приехали.
Сухое желтое лицо игуменьи, как всегда, ничего не выражало, она повернулась и тихо пошла прочь. Развевающаяся от быстрой ходьбы легкая полупрозрачная накидка делала ее похожей на плывущее над поверхностью земли черное облако, и только жесткий клобук на голове напоминал, что это игуменья. Ксана провожала ее взглядом до тех пор, пока черные одежды не исчезли за поворотом. Сердце заколотилось, заныло, спине стало жарко. Скорее всего, приехал Гена. Неужели наступил конец ее затворничеству? А, может, наоборот, новости плохие, и ей надо будет снова искать убежище? Господи, помоги! Ксана вдруг всем телом ощутила, как сильно устала, сдавило живот. Беда, которую она отодвигала от себя все эти месяцы, снова навалилась, сковала ноги, придавила к земле. Путь до стоянки показался длинным, неудобным, она несколько раз сильно спотыкалась и даже отдыхала, держась за дерево.
Идти было по-настоящему страшно. Какое новое горе ее ждет?
Знакомая «ауди» мирно стояла на асфальтированной площадке, рядом Александра увидела Родиона. Он с нетерпением прогуливался возле машины, как-то странно заложив руки за спину, похожий издали на сгорбившегося старика. Сердце ее провалилось вниз, на его месте образовалась болезненная тянущая пустота. Увидев Ксану, он торопливо подошел и остановился в шаге, с изумлением глядя в ее лицо. Осунувшийся, бледный, с коричневыми кругами вокруг глаз, какой-то непривычно изможденный, он показался ей незнакомым – будто терзали его все ветра мира, все демоны ада, и он едва вырвался, с трудом оставшись в живых.
– Какая ты хорошенькая!
– Тебя так долго не было!
В ее голосе прозвучал упрек, и Родион болезненно скривился, будто Ксана его ударила. Крупные слезы покатились из ее глаз, и она ничего не могла с этим поделать, настолько жалко ей стало и себя, и его, такого чужого и больного. С чем он к ней приехал? Сказать, что прощается навсегда?
Родион стоял перед ней, безвольно опустив руки, будто что-то мешало ему подойти вплотную, и не отрывал от нее напряженный взгляд.
– Прости, я почти три месяца просидел в тюрьме. Потом подали апелляцию, срок сняли, только вчера утром меня освободили из-под стражи. Я не мог о тебе думать, нельзя было. Если бы кто-то узнал, меня бы просто разорвали на части.
– Я молилась о тебе каждый день, как умела, – Ксана выдохнула, чуть расслабилась, сердце стало отпускать.
– Я теперь нищий, как ваши церковные мыши. Выйдешь замуж за нищего?
Она улыбнулась и смахнула слезы.
– Совсем нищий?
– Да нет, не совсем. Мне оставили дачу в Коктебеле, двухкаютную яхту, машину и личные вещи. Но, по сравнению с тем, что у меня было, я полный нищеброд. Тебе нужен такой муж? – он улыбнулся ей в ответ, улыбка вышла жалкой.
Они стояли друг напротив друга, вели странный разговор и смотрели, смотрели, словно оба не могли поверить собственным глазам. Ксана хотела обнять его, но пока не понимала, как он надумал жить дальше. А Родион никак не мог убедить себя, что больше нет никаких препятствий к тому, чтобы быть с этой женщиной, и внезапно засомневался в выборе. Какая она настоящая? Не построил ли он свой замок на песке, поддавшись невесть откуда взявшемуся чувству? Он ведь ее совершенно не знает. Или, наоборот, знает так хорошо, что ради этого разрушил свою хорошо налаженную жизнь?
Ксана прижала ладони к животу.
– А я вот… с ребенком теперь. И гадаю, что со мной будет, когда живот вырастет. Хочу снова сбежать и спрятаться, только не знаю куда. Поможешь?
Родион наконец решился и подошел к ней, осторожно взял за располневшие бока.
– Ты все-таки смогла!
– Что смогла?
Она смотрела на него во все глаза, не понимая, что говорить, какие слова будут правильными. Ей показалось, будто вокруг вата, и она всеми силами продирается сквозь эту вату к нему, и никак не может подойти ближе.
– Ксана, не мучай меня пустыми вопросами, я в этих проклятых застенках почти сошел с ума, соображаю плохо. Поехали домой. Остальное будем решать на ходу, как получится. У нас теперь с тобой другого выбора нет.
Она, наконец, подняла руку, показавшуюся странно тяжелой, нежно провела по его небритой щеке, словно проверяя на ощупь, он это или нет.
– Поехали. Только я должна попрощаться с настоятельницей.
– Она в маленькой церкви, где крест с мощами.
Ксана все-таки первая коротко прижалась к нему, с удивлением вдохнув пугающий затхлый запах, смешанный с дорогой мужской парфюмерией, неловко оторвалась, испугавшись, и быстро пошла сквозь сосновую рощицу, поминутно оглядываясь – не привиделся ли ей Родион. Но он стоял на том же месте и внимательно смотрел ей вслед.
Игуменья перебирала книги на полке. Ксана оглянулась, нет ли кого, подошла ближе и тихо прошептала:
– Матушка, меня увозят домой.
– Знаю, – она медленно повернулась к Ксане и сложила руки перед собой, взгляд ее стал выжидательным.
– Хочу поблагодарить вас, вы мне спасли жизнь.
– Не меня благодари, а своего мужчину. Это он тебя спас. А вообще, заезжайте в гости, рада буду, – она вдруг тепло улыбнулась, – иди, не заставляй его ждать, он многое пережил.
У Ксаны на глаза снова навернулись слезы, она в порыве чувств опустилась на колено, приложилась лбом к пергаментной ладони настоятельницы и, как была – в длинной юбке и старушечьей черной кофте, – быстро пошла к стоянке, опасаясь, что машины уже нет. Успокоилась она только тогда, когда Родион усадил ее на переднее сиденье, пристегнул ремнем безопасности и захлопнул дверь. Ксана с наслаждением вдохнула чистый запах салона.

Когда они выехали на трассу, Родион повернул в сторону Симферополя, хотя Ксана была уверена, что они поедут в Коктебель.
– Куда мы?
– Сначала к тебе.
– Но у меня мама и дети!
– Вот и познакомимся. Ты и так слишком долго задержалась здесь. Гена все сделал еще в конце января, но ему пришлось срочно вылететь в Москву, он мне помогал. До конца жизни буду ему должен. Сегодня рано утром я проверил твое дело, обвинение сняли. Я, кстати, паспорт твой забрал – в бардачке лежит. В управлении сейчас полная неразбериха в связи с переходом в Россию, им теперь долго будет не до тебя. Может, даже навсегда, – он кинул на нее быстрый взгляд, – ты не хочешь снять платок?
– Нет, волосы в жутком состоянии. Кажется, будто вылезли все.
– Ладно, – он включил легкую музыку.
Ксана открыла бардачок, равнодушно пролистала паспорт, спрятала обратно. Ей теперь придется вернуться в жизнь, где всё кардинально изменилось, даже страна. Как это будет происходить, она пока не понимала. И решила просто ждать, все еще не веря самой себе. Неужели она едет домой? Нет, это ей, наверное, снится. По сути, прошло всего полгода с тех пор, как произошло убийство киевлянина, но за эти страшные полгода судьба перемолола в своих жерновах не только ее, но и Родиона. И даже любимый Крым стал другим – пугающим, незнакомым и чужим. Справится ли она с тем новым, что совсем скоро придет в ее жизнь?
Боже, как страшно!

В поселке Радостное, среди густо зеленеющих от весенних дождей гор, Родион припарковался на стоянке.
– Пойдем пообедаем.
Александра застеснялась, взгляд ее стал испуганным. Он обнял ее за плечи.
– Ну, чего ты боишься?
– Я отвыкла, да и выгляжу отвратительно. Ты бы мне купил что-нибудь, я в машине поем. Действительно есть очень хочется…
– Нет, милая, идем, нельзя так. Вас двое, пора хорошо пообедать, да и людей здесь не так много. Надо привыкать.
Зал был просторный, темный. Они устроились в самом углу, где никого не было. Родион заказал манты, чебуреки, салат, чайник зеленого чая. Он чувствовал себя зверски голодным после скупой тюремной еды и был уверен, что съест все. Но оба – и он, и Ксана – только попробовали угощения, обедать почему-то перехотелось. Родион с сожалением посмотрел на свою полную тарелку.
– Я о хорошей еде мечтал в камере каждый час и не знал, когда нормально поем. А теперь не могу. Кажется, это нервы.
– А я от всего давно отвыкла, чувствую себя чумной, людей боюсь. Даже не знаю, как теперь жить, разучилась разговаривать. Ты будешь мной разочарован.
Она опустила голову, в тарелку снова закапали крупные слезы, но он сделал вид, что не замечает ее слез, и с тоской стал смотреть в сторону – туда, где прикрытое легкой тюлевой занавеской, едва пропускало неясный свет резное татарское оконце. Он не знал, что со всем этим делать. Он вообще не знал теперь, что делать с беременной и такой чувствительной Александрой. До настоящего момента он беременных женщин видел только издалека. Мысль о том, что она носит его ребенка, сделала его почти сумасшедшим, ему было боязно даже прикасаться к ней. А вдруг ей станет плохо прямо сейчас, именно от этих слез? Господи, спаси!
Родион попытался собраться с духом. Все-таки он был сильным и среди них двоих главным. Это он ее спас, это он ради нее отказался от всего. Он справится и теперь.
– Ксана, – он положил ей широкую ладонь на руку, и она вздрогнула, – давай будем учиться вместе. Я тоже стал другим. Ты таким меня не знаешь. И мне по-настоящему страшно, так же, как и тебе.
Ксана осторожно высвободила руку, взяла салфетку, вытерла слезы.
– Прости, не знаю, что со мной. До сих пор не верю, что ты приехал и вывез меня из монастыря.
– Я тоже не верю, что так все резко изменилось. Казалось, что плохое не закончится никогда. Поехали, наверное? Тут как-то темно.
Они вышли из ресторанчика, сели в машину. Снова замелькали по сторонам горы и леса, ярко-голубое весеннее небо раскинулось куполом от края до края, и его чистота казалась неуместной в этот сложный день. Как они оба ни крепились, как ни старались успокоить друг друга, беспричинная тревога навалилась на них, словно грозовая туча, и еще неизвестно было, чем все разрешится – бурей с градом или мягким весенним солнцем.

До Симферополя ехали молча. Ксана не отрываясь смотрела в окно – на проплывавшие мимо леса, холмы, поля с дружно зеленеющими озимыми. Родион чувствовал беспокойство, и чем ближе они подъезжали к городу, тем это беспокойство становилась ощутимее. Он собрался жить жизнью, о которой совершенно ничего не знал. Не переоценил ли он собственные возможности? Не устроил ли сам себе западню, из которой уже никогда не сможет выбраться? Захотелось закрыть глаза и перестать видеть незнакомые пейзажи, раздражающие своей яркостью. Это был совершенно чужой мир, и в нем он был чужаком.
Город встретил их маленькими частными домами, самодельными лотками с плетеными корзинами у края трассы и выставленными на продажу образцами строительных материалов. Шифер, камень, песок, лес – все это предлагалось в таком избытке, будто строиться собирался по крайней мере каждый пятый житель Симферополя. Впрочем, недостроев вокруг было достаточно. Родион усмехнулся сам себе – да, в современной и теперь уже неизмеримо далекой Москве, о которой он еще долго будет вспоминать с болезненным недоумением, такого разнообразия предложений прямо у дороги он не видел никогда. Ну прямо восточный базар. Здесь ко всему придется приспосабливаться заново. Хватит ли сил?
– Ну, командуй, куда теперь.
– По кольцу налево на объездную дорогу. Минуем город, и сразу попадем к нам, здесь недалеко.
Они свернули и уже через десять минут были в Марьино. Машина заехала в узкий переулок и остановилась, чуть примяв правым колесом изумрудные стрелки лилейников. Они оба вышли, встали у калитки, он взял ее за руку – тонкие пальцы мелко дрожали.
– Ксана, прошу, не волнуйся, а то сейчас в аптеку поедем за успокоительным.
– Не надо, все хорошо, – она с силой нажала кнопку звонка.
Во дворе звонко затявкал Жучок – помесь болонки с дворнягой, – через время хлопнула дверь, открылась калитка. Мама – пополневшая и постаревшая – на ходу вытирала полотенцем запачканные мукой руки. Увидев свою дочь в монашеской одежде и темном платке, закрывающем брови, она схватилась за косяк и побледнела. Родион шагнул вперед и едва успел подхватить ее отяжелевшее тело, прижал к себе, не дал упасть. Ксана захлопнула за собой калитку.
– Мама, мама, опомнись, это я, прошу тебя, – она взяла ее за руку и потрясла.
Голос дочери привел Валентину Захаровну в чувство, она стала всматриваться в ее лицо, не веря глазам, но Родион не дал ей долго думать, повел в дом, осторожно усадил на первый попавшийся стул, Ксана бросилась к аптечке.
– Родион, придержи ее за плечи, пожалуйста, я сейчас.
Она быстро накапала в стакан с водой пустырника, заставила выпить настойку, села напротив, взяла мать за руки. Родион так и остался стоять рядом.
– Мама, я вернулась, все закончилось, – Ксана постаралась говорить как можно убедительнее, – это не я стреляла, слышишь? Ты же знаешь, я не умею стрелять!
– Доча, что они с тобой сделали?
– Ничего страшного, я полгода пряталась в монастыре, потому и одежда такая, не пугайся. Теперь все молитвы наизусть знаю. Это он меня спас, – она широко улыбнулась и посмотрела на Родиона.
– Ваша дочь настоящий боец, она с самого начала боролась как умела.
Валентина Захаровна подняла голову.
– Кто это, Ксаночка?
– Родион Беловерцев. Я люблю его, мама, и у нас будет ребенок.
– Ребенок?! – Валентина Захаровна высвободила руки, поднялась со стула, выпрямила спину и с достоинством пригласила его за стол. Она была еще бледной, но видно было, что слабость прошла, и ей определенно нравился этот сильный уставший мужик, вернувший дочь. – Садитесь, пожалуйста, сейчас будем пить чай. И объясните мне, кто вы и откуда, как познакомились. И когда вы успели…
Родион удивился и послушно сел. Эта женщина пригласила его за покрытый выцветшей клеенкой стол настолько царственным жестом, что отказаться было невозможно. Он сложил перед собой руки, словно школьник на уроке, приготовился говорить.
– Я люблю вашу дочь и собираюсь жениться на ней. Но я бездомный, и последние три месяца провел в тюрьме. Вы примете меня в семью?
– Вы не похожи на уголовника, – женщина ему улыбнулась и чуть порозовела.
– Я не уголовник, это длинный разговор. Ксане надо привести себя в порядок, потом можно и нужно поговорить. Я предлагаю поехать в ближайший ресторан и там пообедать. После обеда мы с Ксаной уедем в Коктебель на пару дней, там у меня дом. Если вы позволите, нам хотелось бы побыть наедине, мы давно не виделись.
Ксана сидела молча и удивлялась. Ее мать, всегда раздражавшаяся при виде Жорика, рядом с Родионом сделалась степенной, рассудительной, приветливой, словно он ее очаровал. Впрочем, в его способностях располагать к себе людей она уже не сомневалась, испытав его магические чары на себе. Она решила им не мешать.
– Хорошо, я накормлю и приведу детей. Думаю, это будет через полчаса.

В знакомую калитку Ксана входила с опаской, также с опаской открыла дверь в прихожую. Каким стал ее дом за полгода? Что с ним сделало это сложное время? Родион молча вошел за ней и стал недоуменно осматриваться – в комнатах оказалось неряшливо и пыльно.
– Дети не умеют следить за порядком, а маме некогда, – стала оправдываться Ксана, – посиди, пожалуйста, на кухне, мне срочно надо выкупаться. И вообще, захочешь ли ты здесь жить? Слишком скромно, бедно. Подумай пока, все еще можно изменить.
– С тобой – да, остальное решим.
Пока она купалась, Родион прошелся по чужому дому. Он показался ему безжизненным, только в спальнях детей разбросанные вещи напоминали о присутствии людей. Ничего в этих скромных комнатах не было лишнего, никаких предметов роскоши – только самое необходимое, недорогое. Дешевый синтетический ковер на стене, довольно потрепанная мебель из прессованных опилок, бумажные обои на стенах, скромные люстры. Его бывший тесть назвал бы такое жилье гадюшником. Родион еще не понимал, как он будет жить здесь, в этой новой реальности, куда с головой ринулся вслед за Ксаной. Его сердце сжала острая тоска, показалось, что он проваливается в трясину, которая его засасывает неудержимо, без единого шанса выбраться. Здесь была незнакомая жизнь, совершенно неизвестные люди, старые отвратительные вещи, отталкивающие запахи.
В комнату тихо вошла Александра. В джинсах и рубашке навыпуск, с мокрыми колечками отросших светлых волос она стала похожей на юную девочку, в мрачной комнате сделалось как будто светлее. Увидев его глаза, она резко остановилась.
– Что, так плохо?
– Да, милая, иди ко мне, – он протянул к ней руки, – обними меня.
Ксана подошла и прижалась к нему, сцепив руки в замок за его спиной, будто не хотела отпускать.
– Ты не сможешь здесь жить, – ее слова прозвучали, как приговор.
Он натянуто улыбнулся. Трясина почти поглотила его, осталось чуть-чуть, и только эта женщина еще давала ему возможность дышать. Какая же она теплая, уютная! Он обнял ее, поцеловал мокрые волосы. Нахлынувшая нежность окатила его горячей волной, он сильнее прижал ее к себе, погладил по спине, вдохнул ее запах. Трясина ослабила свою смертельную хватку, начала медленно отпускать, он почувствовал, как стало уходить внезапное нечеловеческое напряжение.
А Ксане сделалось невыносимо грустно, будто этот убогий дом вот-вот должен был их окончательно разлучить, погубив своей убогостью то зыбкое единение, которое тонкой нитью соединило после долгой разлуки. А есть ли во всем этом смысл? Кажется, разбитый горшок не склеить. Она ошиблась в нем. Разве может московский избалованный щеголь выдержать испытание таким убогим бытом? Нет, никогда. Пожалуй, надо это прекратить.
Она попыталась отстраниться от него и с раздражением произнесла:
– Поехали отсюда, прошу тебя. Мы зря вернулись сюда вместе.
Но он ее не отпустил, поцеловал в лоб, потом в глаза, шумно вздохнул и снова погладил по спине.
– После камеры с нарами в два ряда здесь просто дворец, только очень запущенный. Я помогу тебе.
– В чем? – в ее голосе прозвучало недоверие.
– Навести порядок. Кое-что поменяем, сделаем спальню. Я не настолько беспомощен, как ты думаешь, просто после тюрьмы еще немного в шоке. У тебя, на самом деле, замечательный дом. Помоги мне привыкнуть, не торопи. Ладно? Мне очень сложно сейчас.
В этот момент хлопнула входная дверь.
– Кажется, дети пришли, нам пора, – она вопросительно посмотрела ему в лицо, не понимая, чего от него ждать, он в ответ деревянно кивнул.
– Да, надо знакомиться с семьей.

…Катя сразу кинулась матери на шею, громко, навзрыд, расплакалась.
– Мамочка, мамочка, мы думали, что тебя убили!
Роман остановился на пороге и с недоверием стал разглядывать Родиона. Валентина Захаровна взяла Катю за руку, мягко оторвала от матери, погладила по голове, успокаивая, они все сели за стол. Первым заговорил Родион – серьезный, сосредоточенный.
– Меня зовут Родион Михайлович, я люблю вашу маму.
Ксана, не дожидаясь ответа, тихо добавила:
– Этот мужчина меня спас. Если бы не он, я бы уже давно была мертва, я очень люблю его, и у нас будет ребенок, – она по очереди посмотрела на детей твердым взглядом.
Катя и Рома, не понимая, как себя вести, опустили глаза – такой властный уверенный взгляд у своей матери они увидели впервые.
Катя опомнилась первой и, робко улыбнувшись, попросила Родиона:
– А вы мне купите новое платье?
Роман толкнул ее локтем в бок, девочка ойкнула, Ксана счастливо улыбнулась. Настроение Родиона вдруг резко улучшилось, словно недавняя трясина ему померещилась, и кошмар исчез, уступив место чему-то доброму и светлому.
– Это зависит от того, сколько оно будет стоить. Если больше моей машины, не куплю, – он повернулся к Ксане, – кстати, ты не хотела бы построить здесь второй этаж?
– Давно хочу, – Ксана удивилась.
– А вы что, строитель? – недоверчиво пробасил Ромка.
– Да, строитель, – дети Ксаны, настороженные, словно испуганные лисята, его забавляли. – Предлагаю всем вместе сейчас поехать в ресторан, пообедать, а заодно и обсудить наши вопросы. Согласны?
Они одновременно кивнули, у Родиона отлегло от сердца. Ну что же, знакомство с будущей семьей состоялось. Больше всего он боялся, что придется преодолевать сопротивление – в Крыму к чужакам относились крайне плохо. Но странно, эти люди оказались простыми и доброжелательными. Для Родиона их такое спонтанное, чистое доверие в этот переломный момент стало главной опорой будущей жизни – пока единственной опорой, но он уже знал, что оправдает его. Остальное показалось не таким сложным, только бы поскорее добраться до Коктебеля и остаться с Александрой наедине, узнать ее заново. Это желание распирало его изнутри, мешало дышать и думать.
Неожиданно в разговор вступилась Валентина Захаровна, она обратилась к внукам, будто именно от них теперь все зависело.
– Ребята, у меня есть другое предложение. Давайте их, – она заговорщически кивнула в сторону прижавшихся друг к другу Ксаны с Родионом, – отправим на дачу к Родиону Михайловичу, им надо поговорить, они слишком долго не виделись. А когда они вернутся, пойдем в ресторан, только Родион Михайлович будет без машины, – она лукаво посмотрела на него так, словно ей было важно, чтобы он согласился, – иначе мне не с кем будет выпить шампанского за возвращение нашей мамочки, – Рома с Катей понимающе, как-то очень по-взрослому переглянулись и согласились. – Вот и ладненько, – Валентина Захаровна с облегчением вздохнула.
Родион с Ксаной быстро попрощались и поспешно выскочили к машине. Обоим было так сложно, словно пришлось сдать экзамен, от которого зависело их общее будущее. Всего одно неправильно сказанное слово могло разрушить то, что только намеревалось состояться. Но этого почему-то не случилось. Вообще ничего плохого не случилось, вопреки плохим предчувствиям Родиона. От обилия новых впечатлений он ощущал себя так, будто его пропустили сквозь жернова. Никогда ему не было так важно чужое мнение. Но эти трое – парень, девочка и добрая уставшая женщина, пообещавшие стать его семьей, – были теперь ему необходимы, как воздух. И, кажется, они его приняли.
А Ксана с удивлением думала о том, как сильно повзрослели всего за полгода ее дети, по которым она очень сильно соскучилась. И сможет ли она теперь наладить с ними отношения, в которых больше не будет чувств вины и обиды? Останется только гордость собой и ожидание счастливого будущего, потому что другого будущего у них уже не будет.

…Коктебель встретил их мягким вечером, запахами моря и водорослей, цветущими сливами и абрикосами. Притихший дом был чуть настороженным, будто не ожидал такого скорого возвращения хозяина, но Родион распахнул окна, впустил свежий воздух, всколыхнувший занавески, и сразу стало свежо. Он повернулся к Александре, обнял, прижался к ней всем своим возбужденным горячим телом, но не стал долго ждать, сразу повел в спальню, быстро раздел и уложил в чистую постель, лег рядом.
– Давай пока просто полежим, я боюсь, – он потрогал сухими губами ее розовое ушко.
– Я соскучилась, – Ксана повернулась к нему спиной, прижалась, положила его ладонь себе на грудь. – Не бойся, наше тело мудрое, оно само знает, как ему лучше.
Родион погладил ее живот, бедра, опустил руку туда, где все сделалось влажным и горячим. Скоро они стали единым целым, и эта удивительная обоюдная целостность после долгой разлуки окончательно уничтожила последние остатки тревоги и сомнений. Родиону показалось, что отныне он навсегда стал частью этой удивительной женщины, носившей его ребенка. Его наэлектризованная, слишком чувствительная кожа, давно горевшая пламенем желания, рядом с ее телом становилась не такой болезненной, будто Ксана единственная могла погасить этот измучивший его жар. Ее руки переплелись с его руками, нежные маленькие ступни касались его лодыжек, и эти прикосновения были самыми лучшими ощущениями за всю жизнь.
Ксана уснула в его руках сразу, словно измученный долгой насыщенной прогулкой ребенок, а он не мог спать и долго лежал, вслушиваясь в ее дыхание, ощущая запах волос, чуть касаясь губами кожи виска. Он был в раю и хотел, чтобы время остановилось. Но оно было неумолимо – в открытые окна уже заглядывала ночь, чуть лукаво подмигивая звездами. Это означало, что надо готовить ужин. Он осторожно высвободил руку, Ксана глубоко вздохнула, улыбнулась во сне, повернулась на бок.
– Все будет хорошо, любимая, – он включил ночник, поцеловал ее висок с пульсирующей фиолетовой жилкой и отправился на кухню.
У него теперь их было двое, и обеих (или обоих?) нужно было, как следует, накормить. Теперь это была его главная обязанность, и он принялся за ее исполнение с полной ответственностью – так, как в прошлой жизни, когда готовился к заседаниям совета директоров.

Мои книги на ЛитРес

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *