Она не умела стрелять, 15 глава

Ирина Сотникова. Роман.

…Весна в Крыму всегда была долгожданным и благодатным временем года, каждый новый день дарил или теплый дождь, после которого сразу начинали распускаться примулы и нарциссы, или ласковое солнце, по которому все так скучали зимой. Но для Зоечки наступила настоящая черная полоса, сравнимая только с тем временем, когда ее покинули родители. Антон, ее первый в жизни любовник, такой желанный, сделавший ее неудержимо страстной, ушел, даже не попрощавшись. Он просто тихо прикрыл за собой дверь ее квартиры. Сине-зеленый банный халат, тапочки, элегантные черные туфли и пальто он оставил, будто больше не нуждался в этих вещах. Именно в этих туфлях и пальто он один единственный раз ходил с ней на концерт. Они вместе слушали «Реквием» Моцарта, Антон держал ее руку в своей. Это было давно, и только халат в ванной постоянно напоминал ей о том, что она любила сильно, по-настоящему.
Это были невыносимые воспоминания, навязчивые и бередящие душу. Однажды Зоечка разозлилась, собрала его вещи в узел и закинула на антресоль, в самый дальний угол. Легче не стало. Показалось, будто воспоминания, наоборот, стали более осязаемые, будто Антон никуда не ушел, а просто сидел за компьютером в соседней комнате. Но, когда она туда входила, он по странной случайности становился невидимым.
У Зоечки началась настоящая депрессия. Она перестала интересоваться происходящим вокруг, приходила с работы, равнодушно пила чай с бутербродом, чтобы унять сосущую пустоту в желудке, а потом садилась за стол в кухне, клала голову на сложенные руки и невидящим взглядом смотрела на кружку, из которой пил кофе Антон. Она вспоминала, как он гладил ее, обнимал, прижимал к себе, называл ласковыми словами, дарил цветы, с воодушевлением рассказывал веселые истории, водил гулять в Гагаринский парк. Как они, обнявшись, бродили по вечернему городу и ели пирожные в кафе.
Потом на смену им приходили другие воспоминания – когда он часами молчал, не разговаривал с ней даже во время ужина или кричал, что она ничего не понимает. Горючие едкие слезы обиды начинали течь из глаз, выжигая из памяти то хорошее, что еще помнилось. Она долго и тихо плакала, пока сумерки не начинали растворять очертания предметов. Становилось страшно. Тогда она шла в комнату, включала телевизор и несколько часов сидела, бездумно глядя в экран. И снова плакала, думая о том, что из дурнушки все равно не получилась бы королева, все было напрасно. Да и за что ее любить? Антон обещал ее защищать, но ему быстро надело, и он сбежал, маленький слабый дурачок. Если бы действительно любил, остался бы с ней в это сложное время, или хотя бы не выказывал такое явное презрение, когда она пыталась ему объяснить свою точку зрения. Он будто напрочь разочаровался в ее умственных способностях, стал презирать, и это было обидно вдвойне. Он бросил ее, потому что она ему надоела.
Так просто…
Иногда Зоя оставалась после работы в музыкальном училище, брала на вахте ключ от малого концертного зала, где по-королевски возвышался настоящий немецкий рояль «C. Bechstein», садилась за инструмент, играла Рахманинова, Чайковского или Листа. Когда особенно хотелось поплакать, она открывала темперированный клавир, и тогда звучали прелюдии и фуги Баха, и капали на желтоватые клавиши соленые слезы. Музыка подхватывала ее, забирала с собой в давно забытый мир, где люди также страдали, любили и умирали от предательств. Рояль отзывался каждой клавишей, в унисон ему пела и рыдала ее истерзанная душа. Пока звучала музыка, ей казалось, что становилось легче – боль, пережитая вместе с великими композиторами, ее собственную боль делала меньше. Кто она по сравнению с ними, гениями и творцами? Никто. Ничего никогда не добивалась, обожала своего кота Бегемота, пряталась от людей. Вот, единственный раз позволила себе расслабиться и влюбилась в бестолкового веселого Антона, но не смогла его удержать. Размазня!
Но музыка утверждала обратное, не позволяя во всем винить себя одну. У каждого своя судьба, никто не хуже и не лучше. Самое сложное – прожить ее и не сломаться. Смерть ничего не значит, потому что после нее всегда что-то останется – например, эти удивительные мелодии. Именно они заполняют вечность, а остальное исчезает так же безвозвратно, как упавший с дерева осенний лист. Зоечка тоже пережила большую любовь и великое предательство, и, если верить музыке, тоже прикоснулась к вечности. Но как же от этого больно – будто сердце постоянно кровоточит внутри, не вздохнуть!

…Однажды в зал тихо вошел директор Владимир Петрович. Зоя в этот момент играла «Времена года» Чайковского и не захотела останавливаться – музыка была сильнее, чем правила субординации. Рояль пел под ее пальцами, словно волшебная арфа, звенели весенние колокольчики, и, казалось, в пыльном пустом зале распустились подснежники. Когда прозвучал последний аккорд, она закрыла инструмент, поспешно собрала ноты, начала униженно оправдываться.
– Извините, мне захотелось немного восстановить технику.
– Зоя, ты никогда так вдохновенно не играла. Что случилось?
Она опустила глаза, тяжело вздохнула, подумала.
– Это одиночество, устала. От него не спасешься. А в музыке хорошо. Разрешите мне играть в свободное время, когда не будет занятий, пожалуйста, – она с надеждой посмотрела на Владимира Петровича и поправила пальцем очки.
– У нас скоро отчетный концерт, подготовь программу.
Зоя покачала головой.
– Я не смогу играть для публики.
– А для кого ты играешь сейчас?
– Для себя. Чтобы не сойти с ума. Кто-то ходит в церковь, а я сюда, – и она ласково погладила черную полированную поверхность инструмента.
Владимир Петрович посмотрел вопросительно, даже голову чуть склонил набок, словно нахохлившийся ворон в очках.
– Ладно, играй. Настаивать не буду. Но если захочешь поучаствовать, предупреди, – и он, чуть ссутулившись, вышел из зала.
Зоечка села на круглый табурет и некоторое время сидела за закрытым роялем, удивляясь собственным словам. Как такое могло прийти в голову? Разве можно сравнивать несопоставимые вещи? Но у нее не было сил размышлять, она пошла из зала прочь. Пора было домой.

Почему-то именно в этот вечер, после разговора с директором, что-то случилось с Бегемотом. Он не выскочил ей навстречу, не стал требовательно орать, выпрашивая еду. В квартире, когда она вошла в коридор, было непривычно тихо.
– Кис-кис-кис, Бегемотик, солнышко, где ты прячешься? – ласково пропела Зоечка, осматривая комнаты.
Ей ответила пугающая тишина. На душе стало нехорошо, сердце сжалось от дурного предчувствия. Кота она нашла за диваном, в углу. Он лежал на подстилке и тяжело дышал, обессиленно прикрыв янтарные глаза.
– Бегемотик, что с тобой? – Зоечка присела и потрогала его горячий бок, но Бегемот недовольно мяукнул, словно она сделала ему больно.
Зоечка заметалась по квартире – что делать, как спасать? В ветеринарную клинику было идти поздно – она упустила драгоценное время, играя свою музыку и забыв обо всем на свете. Кинувшись к компьютеру, она стала лихорадочно искать в интернете похожие симптомы, но везде выходило, что дела у ее любимого кота безнадежны. Он отказался от воды и питья, не позволял себя трогать, шипел на Зоечку, обнажая стертые желтые клыки. Всю ночь Зоечка подходила к нему, гладила за ушами, разговаривала, но он на нее почти не реагировал. Уснула она, совершенно измученная, под утро, и пропустила момент, когда верный котище испустил дух. При виде околевшего трупа Бегемота, похожего на кусок старой шкуры, натянутой на деревянный каркас, в первый момент ей захотелось в голос оплакать своего старого друга. Но слез не было, горло сдавил спазм. Бегемот ушел по своей кошачьей радуге и забрал Зоечкину душу с собой. А то, что осталось вместо души, превратилось в серую труху.
Она некоторое время сидела возле него на полу, боясь дотронуться – слишком он стал страшный. Так и не пересилив себя, она тяжело поднялась, стала собираться на работу.
В музыкальном училище Зоя отработала положенные три пары, дополнительные занятия попросила перенести, и ушла. Надо было похоронить верного кота. По дороге домой Зоя зашла в спортивный магазин, купила небольшую лопатку и перчатки. Дома она накинула на Бегемота чистую ткань, тщательно завернула, уложила в целлофановый пакет. Она корила себя, что убитая уходом Антона, пропустила тот момент, когда кот перестал нормально питаться, принимая это за капризы старого животного. Но уже ничего нельзя было вернуть. Даже ругать себя не было сил.

Майский день был замечательным – теплым, мягким, радостным. Раньше Зоечка всей душой любила вторую половину мая, воспринимая это время, как раннее лето, – еще не горячее и суховейное, но уже теплое. Наверное, такое лето было в Средиземноморье, где она никогда не бывала, но очень любила рассматривать фотографии, мечтая о путешествии в Грецию. Сейчас вокруг было темно и как-то непередаваемо уныло. Солнце слепило, тени резали глаза, а запахи стали навязчивыми.
Зоечка доехала на троллейбусе до Перевального – последнего поселка перед долгим подъёмом на Ангарский перевал, вышла на конечной остановке, долго и устало поднималась по тропинке сквозь лес. Мертвый Бегемот в ее руках делался все тяжелее, будто не хотел вместе с ней идти к месту своего последнего сна. Наконец, остановившись на пустой полянке, покрытой нежной травкой, она бережно уложила на землю свою ношу, достала лопатку и начала копать. Земля была мягкой, но иногда попадались камни. Из-за этого Зоечка, непривычная к физической работе, потратила почти час на то, чтобы выкопать полуметровую яму. Она отдыхала некоторое время, стоя на коленях, потом вынула из пакета труп кота, аккуратно закопала, притоптала. Еще час ушел на то, чтобы собрать камни и устроить над могилой холм из булыжников. Закончив работу, она стала оглядываться, пытаясь запомнить место, и вяло подумала, что это ей уже ни к чему. Ее жизнь стала абсолютно бессмысленна, вряд ли она сама доживет теперь до утра.
Зоя направилась к остановке троллейбуса, испытывая облегчение от того, что так хорошо похоронила Бегемота. В свой двор, наполненный звонкими голосами играющих детей, она вернулась уже в сумерках, купив по дороге бутылку водки – помянуть. И, по возможности, забыться. А лучше – умереть.

Когда Зоечка подошла к своему подъезду, на скамейке сидел Антон. Она остановилась напротив него, стала смотреть, ожидая, что он исчезнет. Возможно, после похорон Бегемота у нее начались настоящие галлюцинации, Антон ей мерещился. Может, это кто-то очень похожий? Нет, это действительно когда-то горячо любимый, ее глупый Антон. Он крепко спал, некрасиво уткнувшись светлой растрепанной бородкой в грудь. Его руки, безжизненно свесившиеся с колен, были опухшими, побитыми и грязными – будто не она, а он копал этими руками в лесу могилу, разбивая их о камни. Рядом комом вздыбилась бесформенная сумка, грязная и местами порванная.
Из дверей вышла соседка с мусорным ведром, недовольно заворчала:
– Напился, что ли? Фу, мерзость какая! Убрала бы ты его отсюда.
Зоечка оглянулась на соседку, подошла к Антону вплотную и легонько тронула его за плечо. Ей все еще думалось, что от этого легкого прикосновения он растает в воздухе. Антон испуганно вскинулся, увидел Зоечку и вдруг густо покраснел – так сильно, что веснушки на щеках и носу стали коричневыми. Он хотел что-то сказать, но прикусил губу, отчаянно глядя ей прямо в глаза. У него был странный взгляд – будто он пережил конец света и не знал, как с этим справиться. Похудевшее лицо показалось ей до предела изможденным, веки воспалились, давно не мытые волосы были всклокоченными.
– Что ты тут делаешь, Антон?
Произносить вслух его имя было приятно, но Зоечке показалось, что обращается к нему не она, а какая-то другая женщина, постаревшая и равнодушная, а ей самой уже давно безразлично, как его зовут.
– Зоя, я был неправ, прости меня, ошибался, как последний лох. Знаю, что не простишь. Но мне некуда идти. Пусти переночевать и отоспаться – на вокзале пьяные самообороновцы привязались, еле ушел. А завтра я пойду к Палычу, попрошу помочь. Сегодня нет сил. Давно не спал. Помоги, пожалуйста.
– Что с тобой произошло?
Она спросила, потому что не знала, что отвечать. Умоляющий взгляд Антона ее пугал, парень выглядел сумасшедшим. Казалось, еще чуть-чуть, и он отключится, превратившись в тупое бесчувственное существо. Ей страстно захотелось удержать его, прижать к груди его грязное лицо.
Антон смотрел в ее шоколадные глаза, спрятавшиеся за выпуклыми стеклами очков, и уже не мог оторвать взгляд. За секунду пронеслась перед ним жизнь с того момента, когда он покинул эту бесстрашную и совершенно одинокую девушку. Он не мог ей рассказать, как, воодушевленный возможностью вернуться в семью, кинулся к родителям, но встретил глухую враждебность. Его обвинили в предательстве Украины, стали упрекать в том, что он прибежал из Крыма, как только прищемили хвост. Над ним насмехались, его унижали и относились с легким презрением, словно к паршивому шакаленку, захотевшему побегать с волчьей стаей. Он ни за что не смог бы ей рассказать, как его образованные братья, возбужденные революцией на Майдане, стали заставлять его громко кричать «Слава Украине» и «Героям слава», а когда он наотрез отказался, один из них заломил ему руки, а второй попытался обрезать волосы. Антон тогда вырвался, схватил ножницы, и в сердцах вонзил старшему в ладонь. Мать, ставшая после его возвращения холодной и злой, без жалости выгнала его на улицу.
Ночевал Антон под домом на скамье, вздрагивая от малейшего звука. Почему-то именно в ту ночь он натерпелся совершенно нечеловеческого, животного страха, заметив наблюдавшие за ним из-под раскидистого куста красные светящиеся глаза какого-то животного. У него так и не хватило решимости подойти и посмотреть, кто это – крыса, выдра или кошка, и он просто обреченно ждал, когда это «нечто» нападет и высосет его кровь.
Ему стыдно было говорить Зоечке о том, что соседи, узнав, что он приехал из Крыма, постоянно спрашивали, чей Крым, требуя немедленного однозначного ответа, и презрительно называли его «крысчанином». Были и такие, кто ему искренне завидовал, в глаза называли идиотом, потому что он из Крыма уехал. Это было еще хуже, чем «крысчанин». Пока он находился в Крыму, возмущенный тем, что там происходило, он был уверен, что главная причина его депрессии – Россия. Оказавшись в украинском Николаеве, столкнувшись с суровыми проявлениями местной политической реальности и отбросив все надуманное, Антон очень быстро осознал, что всего лишь хотел быть со своей семьей и долгие годы искал весомый повод, чтобы это сделать. Переход Крыма в Россию показался ему именно таким поводом. Он опрометчиво решил, что после отделения Крыма у него остался единственный шанс сказать матери и отцу, что он настолько нуждается в них, что даже бросил любимую девушку, что он – на их украинской стороне и не согласен с тем, что произошло в Крыму.
Но его согласие или несогласие в Николаеве никому не было интересно. В глазах его семьи, родственников и друзей Крым после перехода в Россию стал несмываемым пятном позора, словно отличительный знак, нашитый на спине заключенного в концлагере. Даже в порту, куда Антон пытался устроиться на работу, его сразу завернули, увидев временную прописку: приходи позже, когда Крым вернется в Украину.
Почти после месяца скитаний его арестовал военный патруль и, проверив паспорт, отправил в отделение. Там оформили привод за бродяжничество, посадили в камеру к двум проституткам и дебоширу-алкоголику, вызвали повесткой отца. Тот подписал бумагу, согласно которой Антон должен был немедленно отправиться в зону боевых действий. При транспортировке в военкомат Антон умудрился сбежать, украл на рынке у зазевавшейся торговки деньги, сел на отходящий автобус и уже к вечеру был на границе с Крымом. На украинском блокпосту его пропустили без проблем – видимо, данные из военкомата еще не поступили.
На российском полупьяные мужики в разношерстном камуфляже высадили из автобуса и заставили рыть траншею. Эта каторга длилась ровно неделю. Антону, вконец отупевшему от непосильной работы, удалось в конце концов разговориться с одним из конвоиров и разжалобить его, рассказав свою историю. Антона посадили на автобус, отправили в Армянск. Оттуда до Симферополя он добирался автостопом, от поселка Гвардейское до города двадцать километров прошел пешком. И, еле живой, явился к Зоечке умолять о помощи – в таком плачевном состоянии идти ему было больше не к кому.
Ничего этого он не смог бы ей сказать даже под самыми жестокими пытками, потому что, обладая непостижимым для него интуитивным женским знанием, Зоечка оказалась права, и от этого было нестерпимо стыдно. Обманутый собственными иллюзиями, он не понимал, что любовь к родине не может существовать без тех, кто любит его лично. Без близких людей любая патриотическая любовь мертва. Это новое знание окончательно лишило Антона надежды на будущее и почти сломало. Его мир рухнул. Единственное, что оставалось живым, – Зоечка. Он страстно хотел увидеть ее, пусть в последний раз, и попросить прощения, чтобы хоть как-то оправдаться. А потом – будь что будет…
Наверное, она что-то поняла по его глазам, потому что не стала больше ни о чем спрашивать.
– Пойдем.
Когда они вошли в квартиру, Антон удивленно спросил:
– А где Бегемот?
– Я его только что похоронила, – и, вытащив из пакета лопатку, испачканную землей, равнодушно швырнула ее в угол прихожей, туда же отправились грязные перчатки. – Иди в ванную, я сейчас пожарю яичницу и постелю на диване, – не дожидаясь ответа, она ушла в кухню.
После купания Антон, не обнаружив своего халата, завернулся в полотенце и сел за стол. Он ел жадно, пытаясь не давиться, откусывал крупные куски зачерствевшего хлеба. Зоечка наблюдала за ним с болезненным любопытством, смешанным с ужасом. Руками, сбитыми до кровавых мозолей, невероятно исхудавший, затравленный, он показался ей поднявшимся из могилы. Также молча Антон ушел в комнату и, чуть повозившись на диване, – Зоя услышала, как скрипят старые пружины, – затих. Она долго стояла и смотрела в окно, пока на улице не зажглись фонари, потом тихо вошла в комнату, куда из коридора падала яркая полоса света. Антон спал на животе, свесив длинную руку до пола, его густые русые волосы бесформенной копной закрыли лоб и подушку, из-под сползшего на пол одеяла торчал тощий зад, обтянутый серыми трикотажными трусами. Голые ноги выглядели нелепо – худые, какого-то бледного сизого оттенка, словно у мертвеца. Не в силах смотреть на эти ноги, Зоя подобрала с пола одеяло и бережно укрыла спящего. Он даже не пошевелился и, казалось, не дышал. Она присела возле его лица на корточки, прислушалась – дыхание было ровным и очень тихим, он спал, словно смертельно уставший человек.
Зоя вышла на кухню, включила настольную лампу, достала из холодильника кусок засохшего сыра, откупорила водку, налила себе в рюмку, выпила. В желудке стало горячо и больно, в душе по-прежнему было пусто и холодно. Зоя по привычке сложила руки на столе, опустила голову, стала рассматривать ножку рюмки – старой, граненой, оставшейся с советских времен. Потом выпила еще водки. Вопреки желанию помянуть Бегемота, о нем почему-то не думалось. Зато привиделось, что он сидит в углу кухни и не отрываясь смотрит на нее горящими янтарными глазами. Зоя не заметила, как выпила почти полбутылки – опьянения не было, только какое-то странное спокойствие, будто не осталось больше ни чувств, ни боли, ни музыки – ничего, что делало ее человеком, и вместо тела – оболочка, абсолютно нежизнеспособная, уродливая и бесформенная.
Когда Антон, появившись в кухне, стал поднимать ее из-за стола, Зоя пьяно забормотала:
– Оставь меня в покое, не трогай. Ты подлец конченый. Сволочь! Мне хорошо здесь.
Но он настойчиво поставил ее на ноги, подхватил рукой, прижал к себе. Она упиралась, не хотела идти. Тогда он взгромоздил ее отяжелевшее тело на руки и потащил в спальню. Там он уронил ее в кровать, стал снимать джинсы. Зоя снова забормотала, чтобы он ее не трогал, но так хорошо стало лежать головой в мягкой подушке, так приятно было обнаженной коже ног под чистым сухим одеялом, которым бережно укрыл ее Антон, что Зоечка замолчала и, повернувшись на бок, начала засыпать. Последнее, что она успела подумать, проваливаясь в ласковый благодатный сон, – в ее жизни больше никогда не будет таких гнусных предателей, как Антон.

Проснулась она к обеду с раскалывающейся от боли головой. Кое-как поднявшись с постели, добрела до ванной, долго плескала холодной водой в лицо, вышла на кухню. На столе одиноко стояла недопитая бутылка с остатками прозрачной жидкости и засохший сыр. От вида своего вечернего гастрономического разврата Зоечку чуть не вырвало, она быстро спрятала бутылку и сыр в мусорное ведро, с облегчением закрыла крышкой.
– Фу! Никогда больше не буду пить водку! Ни за что!
Она брезгливо скривилась, но странно – того всепоглощающего, удушающего горя, которое ее намертво схватило и держало своими скрюченными цепкими пальцами накануне вечером, уже не было, будто произошло нечто волшебное, освободившее ее от неумолимо подступавшей стены умопомрачения.
Вдруг Зоечка заметила возле хлебницы записку. Она осторожно взяла ее в руки, стала читать. «Я знаю, что ты меня не сможешь простить, я действительно по своей глупости тебя очень сильно обидел. Предал. Но если сможешь – я тебя буду ждать у Палыча. Всегда». Зоечка перечитала написанные аккуратным почерком слова несколько раз, потом скомкала бумагу, швырнула в мойку и сама себе улыбнулась.
– Опять сбежал, урод! Дрянной мальчишка, всегда сбегает! Ну и ладно! – она произнесла эти слова капризно, чуть игриво, но слово «урод» повисло в пустой кухне мешающим диссонансом, она опустила голову, потерла пальцем стол. – Ладно, не урод. Я тебя прощаю.
От последних слов, тоже сказанных вслух, стало свободно, ее исстрадавшаяся душа будто встряхнулась, расправила крылья, огляделась вокруг внезапно прозревшими глазами. Ну что же, долго ему ждать не придется, скоро она вернет Антона домой и больше никуда не отпустит. Теперь она знает, какой он настоящий – очень глупый и беззащитный, непослушный мальчик, ей не будет с ним страшно.
Надо было собираться на работу, там писать объяснительную по поводу опоздания завучу, выслушивать ее нотации, виновато опускать глаза. Но это уже не тяготило, показавшись по сравнению с пережитым сущими пустяками. Старенький верный Бегемот ушел навсегда и, кажется, забрал с собой все плохое, что могло навредить Зоечке. Вспоминать о нем больше не хотелось, будто у кота началась новая жизнь, и Зоечке теперь никак нельзя было вмешиваться в нее своими пустыми сожалениями.

Антон шел по центру города и не узнавал его. Симферополь, давно ставший для него родным, всего за полтора месяца, пока он болтался в Николаеве, изменился неузнаваемо. Вроде, все оставалось прежним – и застекленная кафешка возле цирка, и зеленые пластиковые столики на улице, и цветущие каштаны, закрывшие небо раскидистыми кронами. Но на площади Ленина, напротив урбанистической коробки украинского театра, незнакомо высились металлические концертные конструкции с широкой сценой, на проезжей части был припаркован желтый автобус с тремя громкоговорителями на крыше и надписью «Парк львов «Тайган». Почти все автомобили были украшены триколорами, на некоторых демонстративно развевались голубые крымскотатарские флажки с тамгой.
В зеленой «дэйво», стоявшей возле здания центробанка, прямо напротив массивных колон, сидела худосочная светловолосая девица в очках и, распахнув водительскую дверь, слушала украинскую песню про «свитанок». На панели ее машины красовался желто-синий украинский флажок. В девице Антон узнал крымскую оппозиционерку-блогершу Лиду Кобуцкую. На площади возле цирка толпились пожилые мужчины в камуфляже, двое из них были в кедах, остальные – в армейских ботинках. Они курили, переговаривались и, ухмыляясь, по-хозяйски оглядывали прохожих. Самообороновцы! Увидев камуфляжных, Антон шарахнулся в сторону: мозоли на руках все еще болели и сочились сукровицей, ныла надорванная поясница.
Спустя два квартала он вышел к старому театру, остановился возле здания редакции с фигурным фронтоном и покосившимися елями возле входа. Почему-то защемило сердце, будто он предал это место, и оно без него внезапно начало умирать. На первом этаже было пусто и тихо, буфет не работал. Также безжизненно было на втором этаже. Антон подергал ручку своего кабинета – заперто. С опаской, словно за ним следовали местные привидения, он прошел до конца сумрачного коридора и на всякий случай потянул на себя медную ручку двери кабинета главреда. Скрипнув, дверь легко открылась. В небольшой комнатенке, где среди папоротников когда-то хозяйствовала Алиме, было пыльно, грязно и очень солнечно – от резкого света заболели глаза. Антон поморгал и осмотрелся – влаголюбивые растения, лишенные женского ухода, начали подсыхать, на подоконнике толстым слоем лежала коричневая пыль, дверь к главному оказалась распахнута настежь, будто ее в спешке забыли закрыть.
Антон осторожно вошел в кабинет. Пал Палыч в костюме и галстуке расслабленно возлежал в кожаном кресле, закинув ноги в начищенных туфлях на стол и, сцепив пальцы рук на выступающем животе, задумчиво смотрел сквозь очки в грязное окно. На столе, как всегда, валялись кипы бумаг, но у Антона возникло ощущение, что они давно никому не нужны. Здесь было также пыльно и солнечно. Видимо, уборщицы в здании давно не убирали.
– Пал Палыч!
Главред некоторое время всматривался в него, будто не узнавал, потом кисло улыбнулся и снова уставился в окно. У него был такой вид, будто он только что вернулся с похорон.
– А, привет, заходи, – ни удивления, ни радости в его голосе не прозвучало.
Антон с облегчением вздохнул, широкими шагами пересек кабинет, сбросил на стул возле стены сумку, сел поближе к бывшему шефу. Тот нехотя опустил ноги на пол, кресло жалобно скрипнуло.
– А где все? – Антон оглянулся вокруг, будто кто-то мог спрятаться за шкафами.
– Ну, Ксана, как ты знаешь, пропала первая, Инна уволилась в декабре и сгинула в Киеве, ты – в начале апреля, за тобой сразу ушла глупышка Алиме, еще и скандал напоследок устроила, что мы татар обижаем.
– Что, так и устроила? – удивился Антон.
– Да, время сейчас такое. В людях самое плохое проявилось, полезло изо всех щелей, словно зараза. Исчезли правила приличия, остался страх, замаскированный хамством. Все на самом деле панически боятся перемен, даже если внешне радуются.
– Палыч, а вы почему не радуетесь? Вы же всегда были на стороне России.
– Резкая смена государственности, мой мальчик, как и революция, это разруха, как бы ни были благоприятны последствия. Мне вот сейчас надо перерегистрировать издательство по российскому законодательству, а там очереди сумасшедшие, никто ничего не знает, сотрудники налоговой в обмороке, пробиться невозможно. В комитете по печати то же самое. Можно было бы на визитках и листовках заработать, так заказы выполнять некому.
– А журналисты?
– Двое уехали в Украину, остальные выжидают, макароны из старых запасов доедают. Да и рекламировать пока нечего. Бизнес в шоке, ему не до рекламы, – Пал Палыч тяжело вздохнул. – Ну, ладно, а ты чего вернулся? Ты же так бился за правду, всех агитировал, мечтал уехать на родину.
Антон передернул худыми плечами, на глаза навернулись злые слезы.
– Дурак был. Испугался, занервничал, наделал глупостей. Не нужен я там никому, чуть на фронт не отправили. Сбежал, теперь у них в уголовном в розыске. Хочу вот опять у вас работать. Если можно.
– Можно, конечно, если не шутишь, – Пал Палыч оживился, – вот только как наше издание заново из руин поднять, ума не приложу. Была бы Александра, придумала. А я что-то сильно устал от проблем.
– От Ксаны ничего не слышно?
– Ничего, – Палыч обреченно покачал головой, – наверное, умерла. Знать бы наверняка, молебен за упокой заказал бы… Кстати, у меня коньяк остался, будешь?
Антону было все равно, что пить – хоть бормотуху, лишь бы избавиться от давящего ощущения всеобщей разрухи. Видеть пыль, высохшие цветы и Палыча в депрессии было невыносимо. Ему показалось, что действительно все рухнуло окончательно. Это было еще хуже, чем ссора с Зоечкой, из этой ситуации точно не было выхода.
Палыч достал коньяк, они выпили сразу по две рюмки. Антон подробно стал рассказывать главреду о своих злоключениях, предательские слезы обиды сдержать было невозможно, он отворачивался в сторону и не мог прекратить говорить, будто прорвало плотину, так долго сдерживающую эмоции. Ему очень нужно было хоть кому-то рассказать о своих бедах и, возможно, понять, не наделал ли он еще более непоправимых глупостей.
– … Ну, в общем, мне теперь идти некуда, моя жизнь – полный отстой, и сам я – последний лузер, – Антон совсем поник на стуле, стал похожим на подрубленную осинку.
Пал Палыч успокаивающе похлопал его по плечу.
– Знаешь, сынок, выигрывает не тот, кто сильнее, а тот, кто ошибается. Ты всегда был на семью обижен и, как глупый школьник, лелеял мечту вернуться к ним победителем, доказать любой ценой, как ты хорош. Но ничего для этого так и не сделал, гордость изображал. Навестил бы их хоть раз, давно бы понял, что они и ты – на разных полюсах. А сейчас не то время, ты опоздал. Ничего, боль отпустит, сынок. И к девчуле своей возвращайся, зачем обижать хорошего человечка? Помнишь, кто-то сказал, что гораздо важнее обогреть хотя бы одного, чем быть хорошим для всех, – он назидательно поднял указательный палец и снова налил коньяку, – ладно, давай начинать работать, раз пришел.
Антон, не стесняясь, шумно высморкался в салфетку, вытер слезы.
– А как мы начнем?
– Ну, раз у меня теперь есть программист и дизайнер, пойду сдаваться в налоговую, заодно поможешь в очередях стоять. Будет время – посмотришь, что в компьютерах сохранилось. А там разберемся. Шаг за шагом жизнь наладится, и мы с ней. В любом случае, перемены случились положительные. Россия нам по менталитету ближе, будем потихоньку привыкать.
Они оба одновременно выпили и поднялись из-за стола, Антон попросил:
– А в редакции можно ночевать? Заодно и компьютеры проверю.
– Можно. Я сторожа предупрежу.
В этот момент в коридоре послышались энергичные шаги, голоса, Пал Палыч и Антон испуганно замерли и, вытянув шеи, прислушались. Дверь резко распахнулась, в кабинет вошла Александра Романова, следом – представительный мужчина.
– Ну, здравствуйте, Пал Палыч.
Оба – и главред, и Антон – некоторое время стояли, словно два соляных столпа. Главред медленно опустился в кресло и, схватив рекламные проспекты, начал обмахивать побагровевшее лицо, его глаза стали безумными. Антон, не веря своим глазам, подскочил к Александре, и, крепко схватив за плечи, резко встряхнул ее, вгляделся в ее лицо.
– Шурка, неужели ты? Живая? Или мне мерещится?
– Дурак, я тебе не Шурка, – она ему весело улыбнулась. – И не мерещится, я вернулась.
Антон погладил ее по плечам и очень бережно, будто перед ним была хрупкая фарфоровая статуэтка, обнял и нежно прижал к себе. Ксана в ответ погладила его по сутулой спине. Пал Палыч опомнился, покинул свое кресло, подошел к гостю, заискивающе улыбаясь.
– А что в нашей редакции делает господин Беловерцев? Вы же вроде в Москву навсегда отбыли. Или у вас есть заказ для нашего издательства? – в его голосе прозвучала плохо скрываемая надежда.
– Я ее муж, – просто сказал Родион и протянул главреду руку, – здравствуйте. Уже неделю как дома, но все рвалась к вам, пришлось везти. Четыре месяца, никак.
– К-каких месяца? – не понял главред, машинально пожимая его ладонь.
– Беременности!
– Да когда же вы успели? А следствие?
– Обвинение сняли, все хорошо.
В разговор включилась Ксана, повернув голову к главреду.
– Пал Палыч, это он меня вытащил из беды. А вообще я пришла работать. Соскучилась смертельно, – она осторожно высвободилась из объятий размякшего Антона.
Главред по-хозяйски окинул ее чуть располневшую фигуру взглядом с ног до головы и, моментально приняв решение, напористо спросил:
– Замом будешь?
Ксана ответила также просто.
– Да. До родов далеко.
– Отлично! Хотите коньяку? – он весело обратился к Родиону, задрав голову вверх.
– Нет, я за рулем. Спасибо.
– Тогда предлагаю отметить встречу в ближайшем ресторане, я угощаю!
Беловерцев весело рассмеялся.
– Разберемся, Пал Палыч, но вообще – согласны, было бы неплохо пообедать.

Настроение резко поднялось. Антон чувствовал себя счастливее всех и не отрывал глаз от Ксаны. Родион держался в стороне, не мешая им заново привыкать друг к другу. Пал Палыч тоже искоса на нее поглядывал, все еще не доверяя собственным глазам. Если с появлением оболтуса Антона он смирился быстро, потому что в глубине души знал, что именно так и будет, то возникшая из небытия беременная Ксана вызвала у него неподдельное изумление, а Беловерцев, которого он в свое время слегка побаивался, вообще не вписывался ни в какие рамки. Мир перевернулся, реально встав с ног на голову. Это же надо? Муж! А бизнес, Москва? И тут главреда словно током прошибло – если муж Беловерцев, значит, она скоро уедет! Как же она согласилась работать? Легкомыслием Романова не страдала, пустых слов на ветер не бросала. Нет, надо срочно все выяснить!
Чувствуя, что у него сейчас от вопросов взорвется мозг, главред вкрадчиво спросил:
– Шурочка, – почему-то в редакции ее многие называли Шурой, хотя Ксана с этим категорически была не согласна, – расскажи, что с тобой произошло, мы так ничего и не знаем.
– Ну, убийство вы помните, а вечером, когда приехали арестовывать, мне удалось бежать, спряталась за старым кирпичным заводом на дачах. Потом бродила по набережной, надумала сдаваться, но меня затолкали в машину и увезли на Ай-Петринскую яйлу, отдали в рабство пастуху овец. Оттуда я тоже сбежала, меня нашел Родион со своим помощником Геной, спрятал в монастыре. А Гена в это время доказал мою невиновность и через московское военное ведомство заставил местное управление сдать дело в архив.
– Как жизнь людей перетасовала! – Палыч удивленно поцокал языком. – Кстати, о том, что на плато существуют кошары, я давно знал, мне оттуда даже мясо привозили, экологически чистое. Там же где-то, по слухам, был закрытый военный лагерь боевиков. Так что тебе повезло, что к пастуху попала, от наемников ты бы не спаслась.
Ксана нервно передернула плечами, лицо ее сделалось мрачным.
– Я до сих пор не могу понять, кто меня тогда в редакции подставил.
– Инна, – Пал Палыч сделался недовольным, ему не хотелось об этом говорить.
Но Антон ничего не знал о романтическом увлечении главреда и энергично продолжил.
– Да-да, я сам слышал, как она разговаривала с кем-то по телефону. Странно так разговаривала.
– Ладно, оставим это. Деньги делают человека бесчувственным, и красота тут не показатель, мда-а, – главред насупился, будто Инна смертельно обидела лично его. – Скажи, а как ты будешь работать, если тебе с мужем в Москву ехать? И вообще, зачем тебе работать с таким богатым мужем?
Ксана кинула на Родиона быстрый взгляд, тот ответил сам.
– Я больше не живу в Москве. Думаю, что здесь останусь навсегда.
– А бизнес? Вы же…
Родион перебил главреда:
– Бизнес будет новый. И вообще, давайте, Пал Палыч, мы отвезем вас домой, – он решил закончить сложный разговор, да и Пал Палыч выглядел уставшим.
– Спасибо, я живу рядом. Вот, сидел днем на работе, чтобы с ума не сходить от безделья. Жене говорил, что все хорошо, галстук повязывал, туфли чистил, чтобы не волновалась. Выходит, не зря сидел! Дождался! Сейчас домой приду, обрадую.
– А ты, Антон, где живешь? Куда тебя отвезти? – Ксана легонько прикоснулась к руке начавшего сонно закрывать глаза парня.
Антон смутился, спрятал разбитую руку под стол.
– Мне к Зое надо, мириться.
Ксана удивилась.
– К какой Зое?
– Да к твоей. Люблю я ее. Обидел, бросил. Надо просить прощения. Если простит.
– Ничего себе поворот! А ну рассказывай!
– Да нечего рассказывать. Она меня в «Кассандре» нашла пьяного, я за нее вступился, меня отмутузили какие-то олени, она притащила меня домой. Ну, и пошло-поехало, любовь-морковь, – Антон посмотрел на Ксану несчастными глазами, – ну, не знаю я, что рассказывать! Отстань!
Ксана прижала руки к щекам и осуждающе покачала головой.
– Ай-я-яй! Бедная девочка! Поехали вместе.
Антон обрадовался, словно нашкодивший ребёнок, которому разрешили не становиться в угол.
– Ты мне поможешь?
– Помогу, оболтус хренов! Это же надо такое учудить! Поехали уже! – и Ксана счастливо рассмеялась.

Пока они обедали и делились новостями, наступил майский вечер – теплый, мягкий, наполненный горьковатым запахом цветущих черешен. Жизнь, всего несколько часов назад казавшаяся Антону мрачной и абсолютно беспросветной, стала по-настоящему замечательной. Он совершенно теперь не понимал, как мог натворить столько беды, забыв о том, что рядом с ним всегда были самые лучшие люди во всем мире. Прошлое увиделось странным, чужим, будто долгие годы он жил в мороке. И вот только сегодня упала, наконец, пелена с глаз, исчезло злое заклятие, все стало простым, ясным и легким. Дом – это друзья и любимая Зоя. Жаль только, что Бегемота он никогда больше не увидит.
Возле Зоечкиного дома Родион повел машину крайне медленно, объезжая глубокие выбоины. Вдруг на дорогу комочком вывалился пушистый бело-рыжий котенок и, увидев машину, в ужасе выгнул спину, зашипел. Родион резко затормозил, уверенный, что наехал на него, чертыхнулся, Ксана охнула. Из подъезда выбежала девчонка, смело вытащила малыша из-под колеса и, подхватив на руки, отошла на тротуар, лицо ее было перепуганным. Антон выбрался из машины, оставив дверцу открытой. Сзади раздраженно посигналил продуктовый фургон, которому они загородили проезд, но Антон не обратил на него внимания.
– Покажи кота. Он твой?
Девочка всхлипнула.
– Мама заставила отнести на помойку. Говорит, у него глисты.
– А мне отдашь?
Она застенчиво протянула ему котенка и сразу убежала в подъезд. Антон вытащил из своей сумки футболку, замотал котенка, сел в машину, пристроил его на коленях. Тот выпустил когти и внимательно посмотрел на своего спасителя, глаза у него были ярко-желтыми.
Антон погладил замурчавшего звереныша за ушами и нервно попросил:
– Поехали, Родион Михалыч, нам к тому дому.
Когда прозвенел звонок и Зоечка открыла входную дверь, первое, что она увидела, был пушистый котенок с яркими рыжими пятнами на морде и желтыми глазами. Она схватила его, прижала к себе.
– Осторожно, у него глисты. Можно мне войти? – Антон загородил дверной проем, не решаясь сдвинуться с места.
– Входи. А кто с тобой? – Антон посторонился, и Зоечка громко вскрикнула. – Не может быть! – она бросилась подруге на шею, стала ее прижимать к себе, целовать.
– Тихо, милая, все хорошо, – Ксана нежно погладила ее по черным блестящим волосам.
Снова начались разговоры, чай, кофе для мужчин. Родион молча ждал, Антон сидел в стороне и с усилием делал вид, что ни в чем не виноват – старался не смотреть на Зоечку и не мог оторвать от нее глаз.
Когда через час Ксана с Родионом собрались уходить, он замешкался, спросил неуверенно:
– Я тоже …пойду?
Совершенно ошалевшая от счастья Зоя отрицательно покачала головой, глаза ее возбужденно блестели.
– Даже не думай. Надо сходить в аптеку, искупать животное, имя придумать. Корм надо купить. Сам принес, сам теперь будешь ухаживать.
И Антон остался…

На следующий день Зоечка уверенно постучалась в обитую облупленным дерматином дверь кабинета директора музучилища. Увидев ее, Владимир Петрович удивился – еще вчера она была похожа на тень, а сейчас стала живой, посвежевшей, словно сбросила со своих худеньких плеч десять лет.
– Да, Зоя, проходи.
– Владимир Петрович, я по делу. Хочу участвовать в отчетном концерте, но не одна. Мой друг, – здесь она слегка покраснела, и это не укрылось от наблюдательного директора, – выпускник киевского музучилища, скрипач, – Зоечка скрестила за спиной пальцы, ругая себя за откровенную ложь, – я хотела бы выступать с ним. Можно нам репетировать в малом зале?
– Друг?
– Ну да, – Зоя быстро заговорила, опасаясь сбиться, – только он без скрипки, она осталась в Украине. Не могли бы вы одолжить на время свою? – она осторожно скосила глаза на коллекцию личных скрипок директора, которые бережно хранились в застекленных шкафах.
Директор покачал головой. Зоечке показалось, что осуждающе, и она покраснела еще больше – действительно, такой наглости она сама от себя не ожидала. Но Владимир Петрович не собирался ей отказывать, он открыл ключом дверцу шкафа и достал инструмент вместе с футляром.
– Под твою ответственность.
– О господи! Спасибо! – Зоечка прижала скрипку к груди, быстро поцеловала директора в щеку и выскочила из кабинета.
Когда она принесла домой скрипку, Антон отказался взять ее в руки. Он обходил ее стороной, словно незнакомое опасное существо, способное причинить ему вред. Но странное дело – у Зоечки по отношению к другу совершенно пропала жалость, и сомнений в том, что он непременно будет играть, почему-то не было. На следующий день она достала узел с одеждой с антресолей, заставила его надеть туфли и нормальные брюки, мотивируя это тем, что в редакции никого из старых сотрудников не осталось, а новых пока нет. Ксана не в счет, она теперь замглавреда, ей дела нет до Антоновых брюк. Изношенную одежду Антона вместе с ботинками Зоечка небрежно выбросила на балкон.
– Теперь у тебя будет новая жизнь и новый имидж, пора меняться по-настоящему. Ты больше не приезжий гастарбайтер.
– А кто я? – Антон чуть испуганно посмотрел на нее.
– Дурак! – и она нежно поцеловала его. – Одевайся!
Зоечка была веселая, слегка возбужденная, Антон легко повиновался. Он никогда не видел ее такой уверенной, будто она взяла, наконец, над ним шефство, и он легко отдал ей главенство, словно давно мечтал это сделать. Весь день, разбираясь с компьютерами и подвисающими программами, Антон думал о ней и не мог понять – как же так произошло, что они встретились? А ведь, если бы не беда с Ксаной, он прошел бы мимо, не заметил, даже не обратил бы внимания. Ему всегда нравились миловидные хохотушки с рельефными формами и ярко подведенными глазами. Подслеповатая худосочная Зоечка абсолютно не вписывалась в его систему сексуальных ценностей. Но теперь он уже не мог без нее существовать. От этих мыслей почему-то сладко сжималось сердце в груди, заходилось дыхание. Разве можно было вот так, ни за что, получить от судьбы такой бесценный подарок? Значит, он сам не так уж и плох?..
Вечером Антон явился в музучилище, Зоя встретила его возле бронзового памятника Чайковскому, повела в малый зал, открыла рояль и вручила скрипку. Антон взял ее в руки, нежно прикоснулся к грифу.
– Ты что?
– Не знаю, пальцы дрожат, – голос его сорвался.
Он пристроил скрипку под подбородок и провел по струнам смычком. Звук получился глубоким, бархатным, чистым. Он сразу заиграл Сен-Санса. Зоечка хорошо знала это произведение и стала ему аккомпанировать по памяти. Совершенная музыка заполнила высокие своды малого концертного зала, и невозможно было прекратить это блаженство, пока не прозвучал последний аккорд.
Когда Антон, покрасневший от напряжения, остановился перевести дух, она деловито спросила:
– Ну, что будем репетировать – Григ, Мендельсон, Вивальди, Чайковский?
– Давай попробуем Грига. Знаю, что сложно, но он был у меня в репертуаре.
Они начали играть, увлеклись и не заметили, как в зал очень тихо вошел Владимир Петрович, сел в углу и заслушался, подперев рукой подбородок. Он был озадачен. Эти двое играли так, словно являлись единым целым. Скрипка была ведущей, рояль тактично поддерживал ее партию, но, если вдруг скрипач увлекался, аккомпаниатор ненавязчиво давал ему это понять легкими паузами или акцентами. Конечно, видно было, что парень давно в руках инструмента не держал, был болезненно напряжен, но он, казалось, жил мелодией, сам превратившись в звуки, и даже слегка ее видоизменял. Это было необычно, немного шокировало, но не портило общего впечатления. Впереди был почти месяц репетиций, почему бы не дать им шанс?
Когда наступила очередная пауза, директор подошел к роялю. Зоечка воинственно поправила очки, приготовившись защищаться, Антон густо покраснел и отступил за поднятую крышку рояля. Директор посмотрел на него смеющимися глазами.
– Как вас зовут, молодой человек?
– А-антон. К-коваленко, – от страха он начал заикаться.
– Перед публикой выступали?
– Н-нет.
– Выступал, просто он стесняется, – Зоечка смело вступилась, приготовившись защищать Антона.
– Ну, ладно-ладно, репетируйте. Я выпишу вам пропуск, – и директор, чуть поклонившись Антону, вышел из зала.
– Ф-фу-уу. Кто это был, Зойка?
– Наш директор. Ладно, поехали. Все хорошо.
И они продолжили репетицию.

Через месяц, на предварительном прослушивании, пожилая скрипачка Ферзие Ришатовна в пух и прах разгромила исполнение Антона, назвав его «вольным стилем», попирающим все академические правила.
– Так играть нельзя, это насилие над нашей музыкальной историей, какие-то личные вариации и амбиции, никому не нужные, – она воинственно обратилась к Антону, сидящему в дальнем углу, – вы не композитор, молодой человек, что вы себе позволяете в стенах такого уважаемого музыкального училища?
Она привела и другие весомые аргументы – исполнитель не имеет отношения к их учебному заведению, да еще и приехал из Николаева. Что она имела в виду, когда обмолвилась по поводу родного города Антона, никто так и не понял. Члены комиссии аккуратно обошли «горячую» тему и стали обсуждать «вольный стиль», мнения разделились. К счастью, последнее слово всегда оставалось за Владимиром Петровичем.
– Ну, нашим студентам не вредно будет послушать именно такое исполнение, тем более что Коваленко будет выступать как гость. К тому же я более чем уверен, что вариаций не будет, верно? – он внимательно посмотрел в сторону Антона, который нервно теребил в руках бумажный листок.
Виновник споров в ответ кивнул и густо покраснел.
Через неделю Антон и Зоя вышли на концертную сцену перед залом на полторы тысячи мест, который был забит до отказа – это был первый отчетный концерт в российском Крыму, приехало телевиденье. В проходах стояли камеры и микрофоны. Не было в первом ряду ни отца, ни матери, ни братьев, но Антон исполнял сложнейшую сонату Грига так, будто они там присутствовали – родные, любимые, никогда не обидевшие его ни единым словом. Наверное, в каком-то параллельном мире так и было, поэтому он играл для своей потерянной семьи – такой, какой хотел бы ее видеть, и какой у него никогда не будет. Это был протест против несправедливости и одновременно полное прощение, смирение перед судьбой, восхищение жизнью, подарившей ему Зою и возможность снова играть.
Когда началось тихое лирическое анданте и зал взволнованно притих, Ферзие Ришатовна громко закашлялась, делая вид, что не может остановиться. Зрители зашумели, волной прокатился возмущенный гул. Антон опустил смычок, скрипка стихла, Зоечка тоже остановила фортепианную партию. Он подошел к самому краю рампы, резким движением стянул резинку с волос и тряхнул головой. Густые русые волосы рассыпались по плечам, девчонки в зале восхищенно вздохнули и зашептались.
– Эй, послушайте, – он крикнул это громко, перекрывая голосом гудевший партер, – я не собираюсь становиться знаменитым скрипачом, мне просто нравится играть. Я это делаю для всех вас, – он расставил руки со скрипкой и смычком в стороны, – и для нее, – он повернулся к Зое, потом снова посмотрел в зал. – Можно продолжить? – зал захлопал, аплодисменты переросли в овации, а Ферзие Ришатовна выскочила вон, сопровождаемая насмешливыми взглядами. – Зоя, анданте… – и он взял первую ноту.
Потом их поздравляли, интересовались, откуда он приехал, Зоечка вдохновенно врала про киевское музучилище, Антон молчал, ошеломленный собственным успехом. Владимир Петрович пожал ему руку и пригласил выступать дуэтом на всех училищных праздниках, преподаватели его поддержали. А потом, когда все разошлись, Антон с Зоечкой торжественно понесли скрипку в кабинет – вернуть на место. Но директор отрицательно покачал головой.
– Теперь она ваша, молодой человек.
– Как моя? Это же Чехия, «Аккорд Квинт»!
– Ну, раз вы так хорошо разбираетесь в скрипках, тем более. Вы заслужили. А вообще, Антон, я все про вас знаю. Пал Палыч мой друг. Я ему недавно рассказал о новом дуэте за ужином, он мне и разъяснил вашу сложную ситуацию.
Зоя смутилась, а Антон положил скрипку на стол и отошел назад.
– Простите…
– Нет-нет, берите. Про училище ты, Зоя, хорошо придумала. Наши выпускники в сто раз хуже играют. А с вашими талантами, Антон, сам бог велел. Так что не отказывайтесь.
Они вышли из кабинета притихшие, Антон бережно прижимал к груди свою обретенную драгоценность. Столько подарков – и концерт, и овации зала, и скрипка!
Он изумленно покачал головой.
– Да, Зойка, наш Симферополь точно маленький город. Даже директор с моим Палычем дружат.
– А что ты хочешь? – она пожала острыми плечиками. – Они оба занимаются культурой, я даже не удивилась. Ладно, пойдем домой, ты действительно заслужил эту скрипку, – она, не обращая внимания на студентов, поднялась на цыпочки и долгим поцелуем прижалась к его губам, запустив ладони в густые светлые волосы.

Мои книги на ЛитРес

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *