Она не умела стрелять, 16 глава

Ирина Сотникова. Роман

…Гена был абсолютно уверен, что Марьяна его ждет.
Пока шла судебная канитель – крайне изматывающая, напрягающая до предела, лишающая надежды, – не было времени вспоминать об этой удивительной женщине. Он тщательно спрятал эти воспоминания, как очень сладкие, расслабляющие, какие-то слишком человечные – и оттого опасные, способные помешать ему выполнить то, ради чего его нанимали и так хорошо платили. Когда-то Родион убедил Гену в том, что быть доверенным лицом крайне важно. Гена им стал – ничего другого у него на тот момент не было. Это доверие он собирался оправдать во что бы то ни стало – и, по большому счету, оправдал. Родиона освободили, служба закончилась. Теперь наступил черед несравненной Марьяны, ворвавшейся в его жизнь яркой слепящей кометой. Отныне она и только она займет в жизни Гены главное место, Родиону пора потесниться.
Но его радужным планам осуществиться было не дано.
Приехав в Симферополь, Гена первым делом направился в центр города и выбрал кольцо с прозрачным голубым камнем, похожим на обновленное весеннее небо. Он надеялся, что оно ей подойдет, украсив и без того совершенные руки. В предвкушении близкой встречи прямо из центра он по набережной быстро спустился пешком в поликлинику, но с работы Марьяна, как оказалось, уволилась еще в апреле. В квартире на кухонном столе лежала записка: «Прости, не дождалась. Слишком долго. Я уехала туда, куда хотела. Спасибо за настоящее чувство, у меня такого никогда не было». Гена не поверил написанному – она же обещала! Где ее теперь искать? После крымских событий в Африку ее бы точно не выпустили, значит, где-то рядом – в Восточной Украине. Только по какую линию фронта?
Гена разыскал своего знакомого капитана Кирилла, и тот довольно быстро навел его на нужный след – группа врачей из Симферополя добровольцами направились в Донецк сразу после объявления АТО. Эта информация значительно упростила ему задачу – туда, по крайней мере, Гена мог организовать себе доступ. Именно это он и сделал, вернувшись в Москву и выпросив, несмотря на обещание не беспокоить, у своего бывшего генерала бумагу на оказание содействия в зоне военного конфликта. В Донецк он въехал на своем джипе, на который и были выписаны все необходимые документы.
На то, чтобы найти военное формирование, к которому могла быть приписана Марьяна, ушла неделя, но ее там не оказалось. Люди вели себя странно, осторожничали: сведений никто никаких не давал, общаться не хотели, на московские документы смотрели с подозрением. В Донецке в это время еще никто не знал, куда повернет маятник войны – в сторону обострения или перемирия, никто не хотел наживать себе лишние неприятности. Тогда Гена стал искать ее среди раненых и убитых, быстро теряя надежду. Ему казалось, что он искал иголку в стоге сена, и этот стог становился все больше, а игла – все меньше.
Совершенно случайно Марьяна нашлась в городской хирургии, но под другой фамилией. Вместо Лосевой ее записали Носовой – больных и раненых поступало в то время так много, что в приемном покое зафиксировали то, что услышали, разбираться не стали. И только по описанию, да по тому, что он искал именно женщину-хирурга, ему удалось в конце концов добиться хоть какого-то результата. Специальность раненой запомнили хорошо – хирургов катастрофически не хватало, еще и сожалели, что не смогли ее приспособить к делу.
Гена встретился с лечащим врачом в ординаторской, предъявил свой паспорт. Бородатый, до предела измученный, с красными воспаленными глазами и легким запахом спиртного, доктор долго не мог понять, чего от него хочет этот квадратный мужик в камуфляже, похожий на голодного стафтерьера, зачем тычет в лицо паспортом с московской пропиской.
– Кто? Носова? Ну да, есть такая. Только с ее ранением в плечо она долго на операцию не попадет, тут сейчас пока все тяжелые идут, руки-ноги режем, переломы собираем. Ей тоже собрали, пулю вытащили, рану зашили. Что еще надо?
– И что? – Гена надвинулся, словно хотел своей массой загнать доктора в угол.
Но тот абсолютно равнодушно почесал стриженую бороду, пожал плечами.
– Да, ничего, состояние стабильное, пока жива.
– Как пока?!
Вдруг доктор неожиданно вспылил:
– Да никто с твоей капризной бабой возиться не будет! Тоже мне цаца! Ей военный психолог нужен, а не врач. Ты зачем вообще приехал? Нотации мне читать? Что тебе здесь надо? – он, в свою очередь, надвинулся на Гену и показался ему сразу очень большим и взбешенным. – Ну, говори, хрен московский!
Гена сник, опустил глаза и четко, по-военному, протянул бумаги. Доктор пробежал глазами ходатайство, быстро черканул подпись и, не прощаясь, покинул ординаторскую, сбежав от назойливого посетителя, явившегося не ко времени и не к месту.

В палате на восемь коек воздух был спертым, несмотря на открытое окно. Костыли, повязки, запах карболки, конечности в гипсе – палата напомнила Гене одну из гротескных адовых картин Иеронима Босха, увиденную на модном московском вернисаже, куда он сопровождал Родиона. Картина тогда его неприятно поразила, почему-то напомнив местную деревню в Афганистане после очередного боя. Он тогда отвернулся и ушел пить кофе, не понимая, зачем рисовать такие ужасы – и без того их в жизни хватает.
– Добрый день, дамы, мне нужна Лосева, вернее, Носова, – он тяжелым взглядом обвел притихших женщин, не видя Марьяны, и от этого начал злиться, – она врач, ранение в плечо.
Развязная девица с гипсом на лодыжке в коротком халатике, из-под которого были хорошо видны красные кружевные трусы, весело спросила:
– Эй, гоблин, зачем тебе Носова? А я не подойду? Смотри, скоро плясать буду.
Пожилая бабулька с перебинтованной культей вместо левой руки резко ее одернула:
– Верка, заткнись. Пусть забирает, а то доходит докторица к еб*ни матери, – и махнула острым подбородком в конец палаты, – там она.
На койке возле стены, безжизненно лежал бесформенный ком, с трудом напоминавший женское тело, покрытое казенным байковым одеялом. Только по крутому изгибу бедра и цвету длинных спутанных волос на желтой подушке Гена понял, что это Марьяна. У него перехватило дыхание, в коленях появилась неприятная слабость – будто он бесконечно долго добирался до вершины, и остался последний каменный отрог, но он еще не знает, что его там ждет – беда или победа. Ему стало страшно. Девица обиженно фыркнула и отвернулась, а Гена взял стул, подсел к кровати и осторожно потрогал женщину за бедро.
– Эй, Марусечка, кисонька, проснись, пожалуйста.
Женщины в палате замерли, с преувеличенным интересом наблюдая за происходящим, слышно было, как под потолком бьется мелкая муха. Но Гене до них не было никакого дела, он ждал. Больная пошевелилось, тяжело повернулась на спину и посмотрела на него мутными глазами. Он ужаснулся – желтая кожа истончилась, обтянула кости черепа, под глазами залегли коричневые круги, сухие губы стали сизыми. Перед ним лежала настоящая старуха. Женщина некоторое время напряженно всматривалась в его лицо, глаза ее постепенно сфокусировались, в них зажегся огонек узнавания.
– Ты?!
Он кивнул и взял в руки ее ледяную ладонь.
– Что же ты натворила, цапочка моя? Ты пообещала и не выполнила обещание, а я на тебя так рассчитывал, – в Генином голосе задрожала обида.
– Как ты меня нашел?
– С трудом.
Некоторое время они смотрели друг на друга и молчали, из ее глаз покатились слезы.
– Не плачь, бусинка. Встать сможешь?
– Зачем?
– Мы уезжаем прямо сейчас, у меня разрешение на выезд через таможню действительно еще сутки, я уже неделю здесь болтаюсь, тебя ищу.
– У меня нет одежды.
– Сейчас принесут. Давай, поднимайся. Потихоньку. Ну, ну, все хорошо.
Мрачная толстая санитарка принесла полотняный мешок с одеждой, швырнула на койку.
– Документы внутри, – и ушла.
Гена с трудом натянул на голое исхудавшее тело Марьяны джинсы, явно чужие. Правая рука ее была привязана к груди, он не стал ничего менять и просто помог надеть сверху футболку, накинул на плечи ветровку. Потом поднял ее на ноги, и, поддерживая за здоровый бок, повел прочь из душной палаты. Марьяна шаталась, задыхалась, тащить ее было тяжело, но они, не останавливаясь, добрались до стоянки. Гена уложил ее на заднее сиденье, как когда-то Александру, под голову пристроил подушку. В полупустом магазине на выезде из больницы он запасся водой, печеньем и консервами – кажется, бобовыми, других не было.
Потом они долго выезжали из Донецка. Так долго, будто в этом городе уже началась полная военная блокада. Некоторые улицы были перекрыты, его заворачивали по другому пути, там приходилось стоять в пробке, напряженно глядя за тем, чтобы никто из местных не проскочил впереди его машины. У Гены три раза проверяли документы, тщательно изучали выписку из истории болезни, исследовали багажник и днище машины, ярко светили фонариком в глаза больной, заставляя ее жмуриться. Марьяна была слишком слабой, на вопросы патрульных отвечала с трудом, путая слова. Гена нервничал, его трясло, и только военная выучка позволила ему сохранять бесстрастный вид.
После Донецка они ехали через Торез, Красный Луч, Свердловск, и везде их тормозили на многочисленных блокпостах, снова скрупулезно изучали документы, протертые, казалось, грязными руками уже до дыр. Это был бесконечный день, сравнимый разве что с девятью кругами Дантова ада, но Гена был намерен пройти их до конца и вытащить свою женщину из той беды, в которой она оказалась по его вине. Глубокой ночью они въехали в Новошахтинск и уже оттуда повернули на Симферополь. Предстояло пройти переправу, и Гена молил бога, чтобы в проливе не штормило.
Марьяна безжизненно лежала на заднем сиденье на здоровом боку, будто и не было ее в машине. Иногда у Гены возникало ощущение, что он везет труп. Тогда он начинал злиться, останавливал машину, будил Марьяну, поил водой из пластиковой бутылки, заставлял есть сухое печенье. Она кашляла, выплевывала еду, после консервов ее почему-то рвало, но он уговаривал ее глотать. Позже он вспоминал, что если бы не эти остановки, она бы, наверное, умерла от истощения.
До переправы Гена так и не доехал, увидев многокилометровую очередь. Это был первый год перехода Крыма в Россию, и все почему-то хотели отдохнуть именно в новом российском Крыму, сутками выстаивая в очереди на паром, как будто за три месяца новой российской действительности на полуострове что-то могло измениться в лучшую сторону. Становиться в очередь с взбешенными курортниками было бесполезно, умолять их пропустить – еще безумнее. Далекие от военных реалий, они не понимали, чем Гена лучше – с их чемоданами, детьми, стариками и собаками.
Он решил не терять времени. Марьяна была настолько плоха, что Гена повернул на Краснодар, там быстро нашел городскую больницу, предъявил документы и разрешения. Это сработало – сразу прибежал дежурный врач, стал оформлять историю болезни. Счастливый тем, что ему хватило ума не прорываться в Симферополь, Гена уснул на стуле в приемном покое в тот момент, когда каталку с бесчувственной Марьяной повезли к лифту. Его пытались будить, взывали к совести, лили на лицо водой – все было бесполезно. Тогда на него махнули рукой, переместили в угол, где после алкогольного забытья приходили в себя пара бомжей, и оставили в покое. Там он благополучно проспал ровно сутки.
Проснувшись, Гена запаниковал: он решил, что находится в Донецке и пропустил время выезда через блокпост, начал скандалить, требовать Марьяну. К счастью, дежурный врач оказался понятливым, бойцов с посттравматическим синдромом наблюдал неоднократно, поэтому довольно быстро вывел Гену из шокового состояния, спокойно объяснил ситуацию, напоил кофе. Гена остыл и расслабился.
Всю неделю он ночевал в машине на стоянке перед больницей, и каждый день врачи категорически отказывались пускать его к ней в реанимацию. Он был уверен, что от него скрывают ее смерть, но ничего сделать не мог – ответ был один: «Операция прошла успешно, но больная крайне истощена, находится в медикаментозном сне. Состояние стабильное, ждите». И он ждал, почти обезумев от горя. Когда Марьяну перевели в палату интенсивной терапии, Гена, еще не веря себе, медленно поднялся на этаж, надел халат и бахилы, торжественно вошел в палату и сел на стул. Потом не выдержал, обнял ее худенькое невесомое тело и громко разрыдался. Успокоился он только тогда, когда почувствовал, что она трогает слабой рукой его затылок. Он отпустил ее.
– Генчик, почему ты плачешь?
– Это от радости, моя козочка.
Нет, ничего не осталось от той Марьяны, которую он сначала так яростно ненавидел и которую потом так страстно, до умопомрачения, желал. Но до конца своей жизни он готов был теперь выхаживать ее, даже если она не сможет ходить – только бы она жила, только бы смотрела на него своими внимательными серыми глазами, в память о том неземном счастье, которое он успел с ней пережить.
Он стал проводить в палате все время, даже когда она засыпала, ухаживал за ней, как за собственным ребенком, кормил, купал, переодевал в чистую одежду, натирал кремом сухую кожу ступней, читал книги. Они много разговаривали – о Ксане, Родионе, о судебном процессе в Москве. Гена рассказывал о случившемся со всеми подробностями и сам ужасался тому, как много зла испытали все они за такое короткое время.
– Ты знаешь, – говорил он ей задумчиво, – мне иногда кажется, что мы оказались на настоящем разломе, какой бывает только во время войны, хотя войны нет. Даже объяснить не могу правильно. Никогда бы не подумал, что такое могло произойти со мной, да еще в мирном Крыму.
– Так война, Генчик, уже случилась, она совсем близко. И разлом случился. Крым ушел, восток Украины тоже. Мне до сих пор дико, что под Донецком, который я так любила, стреляют, аэропорт разрушен, больницы и морги переполнены, сама освидетельствовала трупы десятками.
– А Родион тут при чем? Он же московский, благополучный.
Марьяна пожала здоровым плечом.
– Это ты сам у него потом спросишь, но согласись, его неприятности тоже начались с Крыма.
– Да, верно. Из-за Александры. Наверное, об этом можно было бы написать книгу, но никто не поверит, – Гена усмехнулся. – И все случилось только потому, что одна слабая перепуганная женщина бросилась бежать, потому что была невиновна.
– Думаю, ваша Александра Романова именно такую книгу скоро напишет, и ей поверят – вот увидишь.
– Что, и обо мне напишет? – Гена посмотрел недоверчиво.
– Ну да, как же без тебя…
Он вдруг застеснялся, что-то вспомнил, сердито нахмурился.
– Представляешь, меня в донецкой больнице девка с гипсом назвала гоблином. Я что, действительно на него похож?
Марьяна рассмеялась.
– Просто копия! Наклонись ко мне, я тебя поцелую, – она протянула к нему здоровую руку, ласково погладила его подбородок, – обожаю гоблинов!

…Долго выхаживать Марьяну не пришлось – она очень быстро стала поправляться и уже через неделю с его помощью поднялась с постели. Когда они стали прогуливаться вместе по широкому коридору, надеясь добраться до дивана в соседней рекреации и там передохнуть, она вдруг остановилась, потянула его к подоконнику.
– Что, Марусечка, устала? Плохо тебе?
– Знаешь, Генчик, я хочу признаться, а то потом сил не будет, не решусь, – она смущенно улыбнулась.
– В чем, моя кисочка?
– Я ведь влюбилась в тебя, не дождалась, стала сходить с ума и просто сбежала, чтобы умереть. Мне очень хотелось умереть. Прости, я действительно тебя подвела, не думала, что у тебя настолько все серьезно. Я решила, что ты меня бросил.
Гена прижал ее к себе, нежно погладил по голове.
– Ну, умереть тебе почти удалось. Знаешь, давай забудем обо всем, что было, и никогда не будем вспоминать, потому что страшно. А через три дня поедем домой.
– Домой? Но куда?
– Куда-куда? В твой скворечник, конечно. У меня такое ощущение, что в вашем бестолковом Крыму я останусь навсегда, а в Симферополе жить мне пока негде. Возьмешь на квартиру?
– Ага. Гвоздик в прихожей прибьешь?
Гена расплылся в широкой улыбке.
– Конечно, прибью. И вообще, все переделаю. Вот, это тебе, – и он протянул ей раскрытую ладонь, на которой лежало кольцо с голубым камнем.
– Что это? – ее глаза расширились от изумления.
– Я его еще в Симферополе купил, хотел сделать тебе предложение. Я понимаю, конечно, что мало гожусь в мужья, но мечтаю остаться с тобой до конца жизни, – он смутился, – если ты, конечно, захочешь….
Марьяна осторожно взяла кольцо и надела себе на палец, оно оказалось слишком большим.
– Ну вот, не угадал, прости. Даже кольцо не подошло, – он явно расстроился.
Но Марьяна не дала ему долго раздумывать и приказным тоном скомандовала:
– Давай еще раз, надень его на средний, – опасаясь уронить, Гена пристроил кольцо и сам залюбовался им. – Теперь получилось, – она с облегчением вздохнула, – только тебе придется меня немного подкормить, я пока не очень гожусь в жены. Даже кольцо падает.
– Так ты согласна?
– Генчик, ты идиот! Настоящий тупоголовый солдафон, имеющий одну военную извилину, – она притянула его к себе здоровой рукой за ухо и мягко поцеловала в губы. – Я не просто согласна, я об этом мечтала еще с Симферополя, только ты был тогда слишком занят своей Александрой. Ну, все хорошо? – и она вытерла с его глаз слезы.
На следующей неделе Марьяну выписали. На переправе они простояли восемь часов, но ожидание было довольно сносным – кругом были полевые кухни, туалеты, трасса даже ночью хорошо освещалась. По сравнению с Донецком Гене показалось, что здесь, среди сухих степей, – настоящий земной рай, спокойный, мирный, по-настоящему теплый. Главное, что Марьяна была рядом и почти здорова.
До Симферополя ехали еще шесть часов.
Когда Гена открыл ключом дверь, они оба осторожно вошли в квартиру и остановились, вдыхая знакомые запахи, – это и был теперь их настоящий дом. Гена сразу позвонил Родиону, предупредил, что в Симферополе, но встретиться пока не может. Двое суток они с Марьяной провели в квартире и никуда не выходили – сначала спали, потом осторожно занимались любовью, снова спали, вместе готовили еду и с удовольствием отъедались мясом и свежими овощами. А когда они насытились отдыхом и едой, поехали знакомиться с Родионом, Ксаной и их новым многочисленным семейством.

Прошло три года…
Август две тысячи семнадцатого года обрушился на Крым невыносимой жарой. Температура на солнце поднималась до сорока пяти градусов Цельсия, ночью едва опускалась до двадцати пяти, не давая возможности растениям и всему живому собраться с силами. Обезумевшие от жары дворовые псы выходили на улицу и бессмысленно стояли посреди дороги, не реагируя на несущиеся мимо машины. Куры зарывались в придорожную пыль, пытаясь хоть как-то избавиться от расплодившихся клещей. По вечерам тучами поднималась надоедливая мошкара. Казалось, лето окончательно обезумело, достигнув апогея своих возможностей. Но в Ялте воздух был более влажным, с запахами хвои и экзотических цветов, и еще – водорослей. Ксана обожала, когда море пахло водорослями, и готова была гулять по берегу часами, вдыхая этот волнующий йодистый запах, слегка щекочущий ноздри.
Был самый полдень, очень хотелось спрятаться в тень. Александра решила идти к гостинице «Ореанда» и там посидеть на лавочке в тени раскидистых елей. Как всегда после обеда, море начало волноваться, с бухты потянул горячий бриз, заиграли яркие блики, и даже в темных очках глазам стало больно. Но она смотрела не отрываясь, и наслаждалась морем. Ей думалось, что поговорка «К хорошему привыкают быстро» не про нее – после всего пережитого она готова была каждый день наблюдать за чудесами мира даже при сорокаградусной жаре и знала, что теперь никогда не устанет это делать. Жизнь сделалась главной ценностью, на пустые переживания она больше не разменивалась.
Светлый зонтик плохо спасал от зноя, и все же под ним было лучше, чем на солнце, поэтому она особенно не торопилась. Ноги приятно ласкал полупрозрачный шелк длинной юбки, скрывавшей шрамы, морской ветер обдувал голые плечи. Все было замечательно – новая жизнь, любимая работа, семья и опора этой семьи – муж, ее необыкновенно сложный и единственный во всем мире Родион. Если бы ей предложили еще раз побывать на пороге смерти только для того, чтобы навсегда остаться с ним, она бы сделала это не раздумывая.
Ксана с нежностью стала думать о муже. После того, как он вернул ее домой и решил остаться в марьинском доме, ему пришлось крайне тяжело – как человеку, который из полного комфорта и отсутствия бытовых проблем вдруг попал в племя аборигенов, где даже огонь приходилось добывать вручную. Первое время он молчал и, казалось, о чем-то напряженно размышлял, будто решал в уме сложное уравнение. Лед в отношениях начал таять только тогда, когда он помог Ромке написать контрольную по алгебре – просто так, от нечего делать. Потом еще одну. Ромка окончательно перестал его стесняться, когда они по очереди начали играть в его любимые «стрелялки» на компьютере.
А с платьем, которое Родион все же решился купить Кате, вообще вышел полный конфуз. Он тогда привез Ксану с работы домой и смущенно вручил ей пакет с дорогущим платьем – почему-то ему казалось, что чем больше сумма на ценнике, тем оно больше понравится этой незнакомой светловолосой девочке, так похожей на мать. Платье оказалось маленьким, Катя расстроилась, захлюпала носом, Родион начал злиться – он совершенно не знал, как дарить одиннадцатилетним девочкам подарки. Но тут, к счастью, вмешалась Ксана.
– Надо поменять. Поехали в магазин, только все вместе. И пусть Ромка тоже поучаствует, поможет.
Бутик, где было приобретено злосчастное платье, оказался непомерно дорогим, с явно завышенными ценами. Ксана, воинственно выставив вперед подросший живот и особенно не церемонясь с туповатыми накрашенными продавщицами, вернула им чек и забрала деньги. Родион во время короткой сцены, которая показалась ему крайне унизительной, спрятался за вешалкой, Катя придвинулась к нему поближе и даже ободряюще взяла за руку – она чувствовала себя виноватой.
Он посмотрел на нее сверху вниз.
– Как думаешь, справится?
– Да, теперь она точно справится, – девочка ответила очень по-взрослому, явно гордясь матерью, потом подняла глаза на Родиона, – простите, я была не права. У меня на самом деле есть новое платье.
– Ничего, я сам был не прав, надо было сразу ехать всем вместе.
На деньги, вырученные в бутике, они купили одежду по вполне сносным ценам, даже джинсы и новую компьютерную мышь Роме, потом угощались коктейлями, кофе и тортом. После этого случая Родин прервал свое напряженное молчание и стал больше общаться с детьми, они подружились.
Но, пожалуй, самым настоящим ангелом-хранителем для него стала теща Валентина. Совершенно ненавязчиво и очень тактично она просила его помогать по мелочам, постепенно приучая к незнакомым бытовым действиям. При этом обязательно угощала чем-нибудь вкусным, будто приручала большого незнакомого зверя, совершенно пока беспомощного на новой территории и остро нуждавшегося в защите. Родион прекрасно понимал все ее женские уловки, но делал вид, что ему все нравится. Хотя… Когда надо было прибить гвоздь или вскопать грядку, ему неудержимо хотелось набрать номер и вызвать по телефону специальные службы. Но их больше не было, всё теперь приходилось делать самому, покладисто соглашаясь и пряча за вежливыми улыбками недоумение. А через полгода, когда Ксана родила Дмитрия, он окончательно включился в домашнюю работу и забыл о своем недоумении.
Как раз за эти полгода Гена вылечил свою Марьяну, она снова вышла на работу. А к весне пятнадцатого года, чуть привыкнув к новому Крыму, Родион с Геной организовали маленькую строительную фирму. На все свободные средства, оставшиеся после завершения московских неприятностей, они купили технику и в числе первых стали брать частные заказы. Родион был настоящим профессионалом в строительстве, он знал, с чего начинать и что делать. Гена обучился всему на ходу, занял место его заместителя и прораба, дело пошло.
После присоединения к России в Крыму начался настоящий строительный бум, фирма стала востребованной. Скоро работы оказалось слишком много, и сам бизнес был крайне хлопотным, но Родион, не жалея ни себя, ни Гену, опережал своих конкурентов и по срокам, и по качеству. Он смело хватался за любую работу, лично договаривался с заказчиками, объяснял, убеждал, увлекал новыми проектами. Они оба мотались по объектам, день и ночь решали какие-то сложные вопросы, отвечали на звонки, даже одинаково похудели. Их жизнь обрела незнакомую ранее и оттого очень заманчивую ценность. Эта удивительная востребованность, когда местное «сарафанное радио» стало работать лучше дорогой рекламы, вскружила голову. Охлаждало их пыл только то, что денег по московским меркам они почти не зарабатывали, фактически работая на будущую репутацию, но она Родиону теперь была дороже денег.
У Ксаны тоже началась новая жизнь. Журнал ее стараниями поднялся в топовую десятку, о самой Ксане теперь в журналистских кругах говорили постоянно, вспоминая историю с убийством, и приводили в пример друг другу как образец уникального везения. Никто так и не понял, что тогда произошло, но Ксана, вернувшись в издательский бизнес, стала чуть ли не героиней журналистики. Она много писала, с упоением кинувшись в любимую работу, искала заказы, обучала новеньких, устраивая им семинары по мастерству. Иногда ей казалось, что после всех испытаний она, наконец, освободилась от зажима, перекрывавшего жизненно важную артерию, и теперь работала с новыми силами, словно на втором открывшемся дыхании. Мысли сами ложились на бумагу, концепции статей легко складывались в голове, а для потенциальных клиентов находились такие веские аргументы, что они чаще соглашались на сотрудничество, чем отказывались, несмотря на сложную крымскую ситуацию в переформатированном на российский лад бизнесе.
И главное – теперь у нее был собственный кабинет не только в издательстве, но и дома, на недавно отстроенном втором этаже. Этот уютный уголок покоя ей подарил Родион, там она написала черновой вариант своего первого романа, но скоро переключилась на книгу о «крымской весне». Эта тема показалась ей гораздо интереснее, чем невразумительная мелодрама с приключениями.
Сегодняшний день был особенным: Родиону исполнилось сорок пять. Несмотря на круглую дату, он с раннего утра отправился к заказчику в Ялту, прихватив Ксану с собой – погулять возле моря. Объект был важный, дорогой, каждый день был на счету, времени на праздники и выходные не хватало – даже на день рождения. Ксана не сердилась – она сама была занята почти целыми днями. Впрочем, ждать осталось недолго, Родион никогда не опаздывал, и Ксана, увидев вожделенную свободную лавочку в тени, быстро направилась к ней.

Вдруг ее внимание привлек мужчина, довольно агрессивно идущий ей наперерез. Он бесцеремонно остановился перед ней, на его физиономии было написано недоумение вперемешку с презрением.
– Лекса! Вот это номер! Разве ты не в тюрьме?
Александра похолодела. Это был Жорик. Он обрюзг, растолстел, желтоватые щеки обвисли, как у шарпея. Выглядел он лет на десять старше своего возраста. Из-под широких шорт с множеством карманов торчали кривоватые волосатые ноги в полотняных сандалиях на застежках, остро выступавшее брюшко прикрывала черная выгоревшая футболка с нарисованной оскаленной мордой. На пальце сверкало бриллиантом массивное обручальное кольцо. Странно, он никогда так раньше не одевался, даже на отдыхе. Куда делась его хваленая элегантность?
– Ну, ты опять в бегах? – с серьезным выражением лица он требовал от нее немедленного отчета, и это было еще нелепее, чем его одежда.
Можно было развернуться и просто уйти, не отвечая, но Ксане стало интересно.
– Да выпустили.
– Ну, вот видишь! – он обрадовался. – Я же говорил, что не надо было волноваться, а ты, как дура последняя, пустилась в бега. Из-за тебя у хороших людей были большие неприятности.
Александра удивленно подняла брови и слегка улыбнулась, Жорик начал ее забавлять. Неужели он говорил это всерьез? В этот момент послышался визгливый женский крик.
– Гоша, Гоша!
Жорик отвернулся от Ксаны и кому-то энергично замахал рукой. К ним подбежала запыхавшаяся бабенка в широкополой шляпе с веером в руках. Была она грудастая, широкозадая. Массивные ляжки обтягивали ярко-зеленые лосины, складки выступающего живота прикрывала такая же выгоревшая футболка с оскаленной мордой, только фиолетовая. Даме было далеко за пятьдесят, но на пальце у нее тоже искрилось под ярким солнцем обручальное кольцо с бриллиантом. Ксане она показалась похожей на престарелую молодящуюся фею, всю жизнь злоупотреблявшую алкоголем и слишком калорийной пищей.
– Кто это, Гошик? – она сунула пухлую руку своему спутнику под локоть и томно улыбнулась, глядя ему в лицо. Ксану она демонстративно не замечала.
– Любочка, это моя бывшая, я тебе рассказывал, – голос Жорика стал нежным, ласковым, будто к нему прижалось не стокилограммовое чудовище, а юная нимфетка.
Любочка с изумлением воззрилась на Ксану, даже темные очки сняла, продемонстрировав нависшие подкрашенные веки.
– Она же в тюрьме!
Ксана не стала ждать, что скажет ее бывший муж и опередила его:
– Меня выпустили, – и даже слегка поклонилась в сторону «жабы», как она про себя ее окрестила.
– Как? Как это возможно? – дама нервно задышала, обмахиваясь веером.
– Зайка, не волнуйся, мы с тобой теперь за границей живем, нам этот отсталый Крым уже нипочем. И вообще, в следующий раз я повезу тебя в Анталию. Посмотрели один раз, как тут при России, и хватит. Ну, ладно, – Жорик надменно выставил подбородок в сторону бывшей жены, – нам пора.
Ксана кивнула, супруги развернулись и пошли в другую сторону. Завороженная, она смотрела им вслед, наблюдая, как «жаба» развратно вертит широкими бедрами, словно модель на подиуме, как переставляет кривоватые волосатые ноги Жорик. На душе стало непередаваемо мерзко, словно ее окатили помоями. Вдруг бывший муж остановился, что-то сказал своей спутнице, потом вернулся к Ксане. Лицо его было предельно серьезным, будто он принял важное решение.
– Лекса, послушай, может, ты нуждаешься в деньгах? У меня большой бизнес в Киеве. Много не дам, но несколько тысяч… – и он неохотно полез за бумажником.
Ксана не ответила и молча пошла в сторону лавочки, он ей надоел. Специально вернувшийся, чтобы сообщить о «большом бизнесе», он мог бы спросить о детях, но этого не случилось – о детях он даже не вспомнил. Да и денег не собирался давать – так, очередная демонстрация блестящих возможностей, от которых ее тошнило еще при жизни с ним.
– Ну и дура безмозглая! – донеслось ей вслед, но она не обратила на это внимания.
В этот момент в сумочке проснулся и завибрировал телефон – пел ее любимый Джо Кокер. Ксана поспешно выхватила трубку. Голос Родиона был низкий, бархатный, веселый. Чувствовалось, что поездка к заказчику оказалась удачной.
– Привет, любимая. Ты где?
– На набережной. А ты уже освободился?
– Почти. Выходи через пятнадцать минут к кинотеатру «Спартак», я тебя заберу на остановке. Хорошо?
– Да, иду, – звонко ответила Ксана и, бросив телефон в сумку, быстро направилась к улице Пушкинской.
Настроение после встречи с бывшим мужем и его пассией было пакостным. Казалось, будто оскаленные морды с футболок отъевшихся супругов неотступно преследовали ее, тычась клыками в спину. Захотелось сладкого. Она остановилась у лотка, купила эскимо и, неспешно шагая в тени платанов, с наслаждением угостилась мороженым. Кругом гуляли и смеялись люди, бегали загоревшие дети. Привычное с детства, доброе эскимо ее успокоило, отвращение от неприятной встречи почти исчезло. Неужели с этим пустым человеком она прожила столько лет? Непостижимо! Ксане стало жутко от мысли о том, что она с ним когда-то спала в одной постели. Хватит думать о нем! Как он сказал? Другое государство? Какая прелесть! Это значит, что она больше никогда его больше не увидит и, наконец, вытряхнет из памяти, как завалявшийся мусор из старой сумки.
Скоро показалась укрытая в тени платанов троллейбусная остановка, черная «ауди», приветливо мигая габаритными огнями, уже стояла возле тротуара. Ксана с удовольствием спряталась в кондиционированной прохладе салона, Родион прижал ее к себе на секунду, потерся носом о нагревшуюся щеку, и они поехали прочь из перегруженной транспортом Ялты.

– …Ну вот, моя хорошая, сейчас мы с тобой перекусим в ресторанчике где-нибудь ближе к перевалу, в Симферополе заберем Зоечку с Антоном и поедем в Коктебель. Гена и Марьяна с мамой и детьми уже там, купаются на пляже.
– А Ромка?
– У них сегодня студенческое сборище перед новым учебным семестром, они с Таткой приедут своим ходом ближе к вечеру. Интересно, Антон не забудет свою драгоценную скрипку?
– Думаю, нет. Они с Зоей подготовили на твой юбилей какую-то новую сногсшибательную программу – кажется, Шопен. Так мне по секрету проговорилась Зоечка.
– Да, талантливая пара. Не зря мы притащили в Коктебель пианино. Я в Москве такого душевного исполнения ни разу не слышал, хотя по концертам в свое время походил.
Ксана расслабилась, стала смотреть на мелькавшие за окном кипарисы. Именно в этот момент у нее вдруг появилось ощущение, что перезагрузка ее судьбы завершилась окончательно. Неприятная встреча с Жориком на набережной поставила жирную точку в ее сомнениях – а был ли он хорошим мужем и отцом? Может, она его недооценила, не поняла до конца, оказалась плохой женой? Нет, не был. Никогда. И женой она была замечательной, но не для него.
Она внимательно посмотрела на Родиона, такого родного, единственного, с наслаждением потрогала его стриженый затылок и ласково проговорила.
– Муж, я тебя люблю.
– Ты хочешь, чтобы я остановил машину и тебя поцеловал?
– Да. Соскучилась.
Чуть съехав в небольшой «карман» сбоку трассы, Родион остановился, включил аварийку и, отстегнув ремень безопасности, долго и с наслаждением целовал Александру, пока она не стала задыхаться. Сзади трубно посигналил неповоротливый троллейбус, недовольный тем, что «ауди» заняла его место на остановке, но Родион не обратил на него никакого внимания.
– Так хорошо? – его глаза смеялись совсем близко, от кожи приятно пахло.
– Вот теперь да.
Ксана счастливо зажмурилась и снова широко открыла глаза – он по-прежнему был рядом, внимательно гладя в ее лицо.
– Я тоже тебя люблю, жена, ничего больше не бойся.

Довольные этим ярким августовским днем, они отправились в свою крымскую жизнь, которая еще только начиналась, – правильную, счастливую, полную надежд, больших и маленьких дел. Уютный, замечательно красивый Крым бережно покачал их в колыбели дорог – от Симферополя до Феодосии – и к закату солнца принес к шелестящему прибоем морю. Во дворе коктебельского дома уже запекалось мясо на углях, было открыто холодное шампанское, а в углу беседки, когда все отворачивались, Гена по-медвежьи тискал свою ненаглядную докторицу Марьяну, будто не хватало ему на это времени дома. Марьяна шипела, словно рассерженная гусыня, отпихивала Генины лапы от своей груди, но Гена, не обращая внимания, обнимал, прижимал ее к себе и с вожделением вдыхал запах пепельных волос, уткнувшись широким носом в ее худенький затылок. Все делали вид, что не замечали их любовной возни, понимающе отводили глаза.
Когда уставшие Ксана с Родионом сели к столу вместе с Антоном и Зоей, Антон, выпив первую стопку, оживился, начал разглагольствовать о политике, оседлав любимого конька. Почему-то Антон был уверен, что в его обязанности входило развлекать публику. Но тихоня Зоечка так не думала и легонько толкнула его локотком в бок. Он стушевался, виновато заморгал, обнял ее длинной рукой и прижал к себе. Она стала подкладывать ему в тарелку еду, уговаривая поесть, и он, изголодавшись в дороге, начал уминать за обе щеки приготовленное Марьяной оливье. А потом с пляжа вернулась Валентина Захаровна с Катей и маленьким Димой. Передав внука Ксане, она захлопотала возле стола, освобождая место для горячего шашлыка.
Родион уже наизусть знал, кто и что будет говорить и как себя поведет, когда они вот так собирались все вместе. Он их за это обожал, по праву считая своей настоящей, счастливо обретенной семьей. Все это повторялось из раза в раз, и, с нежностью наблюдая одни и те же сцены, он молил бога только о том, чтобы ничего не изменилось, пока он будет жить и дышать.
Потом наступила ночь, сделалось шумно, весело и так хорошо, как никогда не было хорошо Родиону ни в Москве, ни на островах, ни в когда-то любимой Англии. В гостиной звучал Шопен, и совершенно преобразившийся Антон лелеял в руках свою скрипку, словно любимую женщину, заставляя ее страдать и радоваться. Зоечка ему аккомпанировала так ладно, что, казалось, будто скрипка и старое фортепиано – единый инструмент, издающий волшебные звуки. Но дело было не в инструментах, а в любви этих разных и одновременно единственно подходящих друг другу ребят, по одиночке почти было погибших. Гена и Марьяна были такими же противоположностями, не способными существовать раздельно. И он с Ксаной – тоже.
Родион видел многое: северное сияние, леса Амазонки, крокодиловые фермы, белый песок Мальдив. Но ни под каким предлогом он не променял бы теперь свое провинциальное существование на богатства и красоты современной цивилизации. Для него эта полная трудов жизнь оказалась наполнена особым сакральным смыслом, совершенно не поддающимся анализу цифр и биржевых показателей.
Это был смысл, который пресыщенный комфортом Родион Беловерцев искал всю жизнь, и который ему смог подарить только этот маленький полуостров на южной окраине большой земли. Он изменил Родиона навсегда, и отныне он намеревался отплатить ему преданностью. Это был теперь его Крым, личный. Не российский, не украинский, не раздираемый противоречиями санкций и запретов, высокими ценами и все такой же непрошибаемой коррупцией. Это была его новая, еще не изученная земля. И в свои сорок пять лет он получил самый бесценный подарок – волшебную возможность начать жизнь заново.

2020, Симферополь

Мои книги на ЛитРес

Она не умела стрелять, 16 глава: 2 комментария

  1. С самого начала мой внутренний голос подсказал, что роман “Она не умела стрелять” окажется остросюжетным и захватывающим. Я обратила внимание, что во время чтения ни разу не появилось желания перелистнуть страничку, как это часто бывает. Ни нудного описания погоды и природы, ни бесконечных авторских отступлений – только концентрат событий и эмоций. Эмоций, к слову сказать, весьма острых, вынудивших меня пару раз всплакнуть. В произведении присутствует некоторая утопичность, но мне это даже понравилось. В последнее время редко встретишь роман, в котором присутствуют настоящие мужчины и честные женщины. Это окрыляет. Хочется верить, что рай на земле вот-вот наступит, когда жизнь наполнится радостью, все будут любить друг друга, а мерзавцы исчезнут и забудутся, как вчерашний день.

    1. В наше время слишком много зла. И вы правильно подметили – некая идеализация присутствует. Но только по одной причине – таже много хорошего и в жизни, но мы это редко замечаем. Иногда принимаем за идеализацию. Очень хотелось показать, что выход есть всегда. И герои его находят, несмотря на смертельные испытания. Они сражаются до последнего. З это я их очень уважаю. Спасибо вам.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *