Она не умела стрелять, 4 глава

Ирина Сотникова. Роман

…О том, что случилось с Александрой Романовой, Родион Беловерцев узнал из вечерних новостей.
Утром секретарь принесла ему внушительную папку с материалами по делу об убитом украинском олигархе, пожелавшем прибрать к рукам крымский шельф, и вторую, тонкую, – об Александре Романовой. На толстую папку он даже не взглянул и сразу открыл тонкую. Школа, университет, смерть отца, замужество, развод – текст был написан сухо, протокольно и ничего не рассказал ему о ее характере. Судя по досье, она не умела стрелять, об увлечении оружием никаких сведений не было. Единственный спорт, в котором она преуспела в юности, – легкая атлетика, были даже награды за победы в универсиаде.
С фотографии, приложенной к досье, словно живая, смотрела женщина с голубыми глазами и улыбалась грустной, чуть виноватой улыбкой. От этой улыбки у Родиона защемило сердце. Он вспомнил, как она трогательно застеснялась на фуршете своей тарелочки, когда он застал ее врасплох за едой, как с явным сожалением достала свой диктофон из сумочки, намереваясь быстро задать стандартные вопросы и поскорее избавиться от него. Среднего роста, с рельефной фигурой, пышными светлыми волосами, она в тот вечер показалась ему похожей на постаревшую волшебницу – еще очень хорошенькую, но предельно уставшую и остро нуждавшуюся в помощи. У нее было узкое лицо с мраморной кожей, чуть выдающийся нос и светлые голубые глаза – такие голубые, будто в них опрокинулось и навсегда застыло лазурное весеннее небо. Это было удивительное лицо и совершенно необыкновенные глаза. Один раз заглянув в них, он уже не мог избавиться от ощущения, что его душа навсегда осталась в глубине этих светлых чистых озер.
Он не верил, что Александра Романова убийца. Еще вчера здесь, в офисе, она изо всех сил старалась казаться смелой, уверенной в себе, но Родион легко перехватил инициативу, смутил ее, на ходу придумал ресторан, и …навсегда запомнил изумленный взгляд. В этом взгляде читался немой вопрос: не хочет ли он ее соблазнить? Преступница, циничная и расчетливая, не кинула бы на него такого взгляда, она бы восприняла его предложение с интересом и сделала бы все возможное, чтобы продолжить игру.
Родион не отличался особой сентиментальностью, к женщинам относился снисходительно, считая их необходимым дополнением личного комфорта. Он никогда не зависел от этих отношений, легко заводил их и легко заканчивал, стараясь ничем не обижать своих временных подруг. Но в это утро его мысли были тревожащие, неудобные – будто что-то важное он пообещал Александре и отказался выполнить. По сути, он опрометчиво пообещал ей себя, прекрасно понимая, что она будет ждать продолжения отношений. Святые угодники! Что же ты наделал, Родион, куда тебя понесло? Зачем дал себе и ей волю мечтать и надеяться?
Он тяжело поднялся, подошел к панорамному окну. Внизу безостановочно гудел и двигался загруженный машинами проспект Победы, похожий на гигантского змея, хвост которого терялся где-то за многоэтажками, а уродливая многополосная голова упиралась в кольцо, заросшее жухлым сорняком. Сегодня, в этот серый декабрьский день, Родион, еще недавно уверенный в том, что у него нет проблем, уже готов был признать, что он – один из директоров столичной строительной корпорации – трусливо сбежал в Симферополь от собственной жены. И это на самом деле была его главная проблема, практически неразрешимая. Думалось год назад, что смена места, новые впечатления, крымская экзотика и провинциальный экстрим отвлекут, накопившееся раздражение исчезнет. Когда он путешествовал по цивилизованной Европе, летал в жизнерадостную Америку, проводил время на причудливом Востоке, метод смены обстановки работал отлично. Но только не в Крыму, будь он неладен. С Крымом он ошибся, самоуверенно полагая, что далекая южная провинция встретит его с распростертыми объятьями. Здесь все оказалось незнакомым, будто двадцать пять лет принадлежности Украине изменили полуостров до неузнаваемости, превратив в новую неизведанную землю, давно живущую по своим законам.
Аксенов, сочинивший нашумевший роман «Остров Крым», был недалек от истины, обособив его от всего мира. Не только от мира, но, казалось, и от самого себя он был обособлен невидимыми границами – раздробленный, разобщенный, брошенный на произвол судьбы и районных властей. Бедность городов бросалась в глаза – только Севастополь как-то выделялся в этой унылой череде, строился и развивался благодаря присутствию российской военной базы. Симферополь, окруженный промышленными районами, жил более или менее индустриальной жизнью. У жителей курортных городов и поселков были собственные взгляды на способы заработка денег, главным здесь было наличие площади, которую можно было сдать отдыхающим. Южный берег оказался вообще отдельной епархией, где властвовали олигархи и очень богатые люди со всех просторов бывшего СССР – с ними надо было договариваться отдельно. И не имело никакого значения то, что Крым принадлежал Украине. Индустриально-аграрный север Крыма с его современными заводами и качественной инфраструктурой был как бы сам по себе, отчитываясь перед Киевом напрямую, крымчане его к полуострову не относили. И между всеми этими городами и районами – необозримые просторы полей, большей частью заброшенных.
Первое время Беловерцева это забавляло. А потом, когда ему надоели навязчивые попытки местных чиновников при каждом удобном случае ободрать его как липку, он затосковал по-настоящему – коррупция в Крыму была одним из ведущих способов добычи денег, таким же легальным, как производство цемента под Бахчисараем или выращивание пшеницы в белогорских степях. Ее невозможно было ни победить, ни обойти. И даже поддержка местных министров помогала мало – каждый из них заглядывал ему в руки, надеясь получить хороший «откат». А грубость и хамство «местных князьков» попросту зашкаливали.
Иногда у Родиона складывалось впечатление, что об этике общения крымчане имели весьма смутное представление, выдавая непосредственность за оригинальность – они будто издевались, противопоставляя свой южный темперамент его образованности. Со временем он стал раздражаться от каждой мелочи – даже от такой незначительной, как луна, плывущая в небе вместе с солнцем в погожие дни. И с тоской думал о том, что, в отличие от родной Москвы, в местном небе тоже все неправильно, и понимал, что потерявшаяся где-то на своей оси луна здесь ни при чем.
За прошедшее лето Родион местной экзотики «наелся» с головой, начал тихо ненавидеть и дурную неустойчивую погоду, и местечковое равнодушие, и даже крымскую речь – с мягким «г» и непонятным «шо» вместо «что». Это был несуразный, совершенно девственный мир, существовавший по собственным непостижимым правилам. Он устал их осваивать и уж тем более не хотел им больше подчиняться. Крым заразил его глупой рефлексией, которую он всей душой возненавидел еще в юношестве после чтения Достоевского и Толстого. Родион будто все глубже и глубже погружался в зыбучие пески личного хаоса, откуда не было спасения, сам себе задавал неудобные вопросы, начал бояться собственных мыслей.
Давно хотелось в Москву, но там была Виолетта.

…Еще пять лет назад Родион Беловерцев был редким счастливчиком. Сын дипломата, он не захотел идти по стопам отца, получил строительно-инженерное образование и уже через несколько очень благоприятных лет, благодаря финансовой поддержке семьи, занял собственное место в строительном бизнесе столицы. Почти до сорока лет он прожил без особых эмоциональных потрясений, постоянно путешествовал, знал несколько языков, с удовольствием и без особого напряжения проводил рабочее время в офисе, делегируя полномочия многочисленным заместителям. Растущие счета в офшорах и нескольких европейских банках позволяли Беловерцеву не задумываться о будущем, оно у него было обеспечено. Женщины были рядом всегда – красивые, успешные и самодостаточные. С глупыми он старался не заводить долгих отношений, умные сами не горели желанием связывать себя узами брака и детьми. У них, как и у него, был хорошо налаженный бизнес, необременительная связь им нравилась гораздо больше, чем роль скучающей жены в шикарном особняке.
Долгое время ему казалось, что такое положение вещей будет неизменным, но ближе к сорока годам он почему-то затосковал. Мелькавший перед глазами калейдоскоп лиц и ни к чему не обязывающие отношения начали утомлять, захотелось чего-то более стабильного – чтобы дома шумели дети, таская за уши доброго лабрадора, а жена встречала в летнем ситцевом платьице и без макияжа. И чтобы семейные проблемы у него с ней были общими, как и совместные ужины, визиты к пожилым родственникам, путешествия.
Сверкающая лакированная скорлупа жизни, которая ему всегда так нравилась, начала тускнеть, взялась мелкими трещинами. Сквозь них проступила пустота. Родион всеми силами гнал от себя эти новые ощущения, проводил время в поездках и развлечениях. Ничего не помогало – пустота наступала, ширилась. Он начал всерьез мечтать о покое, какой-то внутренней основательности, надежности и даже стал подумывать о женитьбе. Но очень скоро эта затея показалась ему смешной. Да и женщины, с которой он хотел бы проводить домашние вечера, в его окружении не было.
Как-то раз, совершенно неожиданно, его вызвал к себе в кабинет председатель совета директоров корпорации. Родион всегда старался держаться от него в стороне, в пререкания не вступал, высказывал личное мнение только тогда, когда тот к нему обращался. Вызов для приватной беседы показался ему более чем странным, и он забеспокоился.
– Ну, заходи, располагайся, – Игнатий Васильевич окинул его оценивающим взглядом, будто собрался выставить на продажу, как дорогой лот.
Родион сел за стол, раскрыл ежедневник.
– Слушаю вас.
Незаметный секретарь поставил перед Родионом поднос – коньяк, закуски, кофе, круассаны. Родион удивился – обычно здесь подчиненных не угощали. Хозяин кабинета, похожий на радушного барина, сел напротив.
– Тянуть не буду, – он налил коньяк, они чокнулись, выпили. – Вопрос личный, и, надеюсь, ты распространяться где попало не будешь. Сам понимаешь…
Родион понимал больше, чем кто-либо: информация, исходящая от шефа, была секретной. Пару лет назад один из его коллег, с которым он любил отдыхать в сауне, внезапно умер от сердечного приступа – как раз после такого приватного разговора.
– У меня есть дочь, – продолжил шеф, – красавица, умница. Ей нужен солидный успешный муж. Ты, Родион, вполне нам подходишь. В наших кругах брак – это хорошая сделка, а для тебя особенно. Пришло время, мой дорогой, расти.
Родион смело посмотрел Игнатию Васильевичу в лицо и хотел спросить, в чем будет состоять его интерес, но вовремя передумал. Вспомнился умерший друг. Он опустил глаза. «Казнить нельзя помиловать».
– Ну, ладно-ладно, – Игнатий Васильевич снова налил коньяку, – не напрягайся, сам решишь. Взамен предлагаю дополнительный пакет акций, благодаря которому войдешь в ведущую тройку совета, получишь основное право голоса, станешь моим замом и соучредителем. Ну и деньги, само собой, будут другие.
– Игнатий Васильевич, я не планировал жениться.
– А пора, мой друг, пора. Впрочем, увидишь Виолетту, сам захочешь, да и приданое солидное, не поскуплюсь для любимой дочери. Дам тебе время подумать, а пока иди.
Родион ушел, и, казалось, разговор остался без последствий. Шеф его больше к себе не вызывал, при встрече сухо здоровался, будто и не было никакой беседы.
Спустя два месяца Родион познакомился с Виолеттой на новогоднем балу. Это было чудесное воздушное создание двадцати пяти лет, ведущее собственный блог в Инстаграме – немного наивный, но весьма милый, с неглупыми комментариями. В апреле сыграли свадьбу. Позже выяснилось, что больше всего на свете это создание любило светские тусовки в элитных клубах, которыми была переполнена Москва, и от которых Родиона, привыкшего к степенной размеренной жизни, вскоре начало мутить. Красавица и умница Виолетта постоянно тянула его на скачки, презентации, открытия новых ресторанов и считала, что это и есть истинное семейное счастье – появляться на публике в сопровождении солидного мужа, сверкая бриллиантами и белоснежной улыбкой.
Родион попытался занять ее работой, предложив вести дела одного из благотворительных фондов, но Виолетта остыла к нему через месяц. Постоянно занятый днем, Родион мечтал об отдыхе и вскоре отказался проводить с ней время на вечеринках, начал придумывать несуществующие причины, чтобы приезжать домой как можно позднее. Скоро ложь стала привычной. Жена заскучала, начала упрекать его в равнодушии, а когда он заикнулся о ребенке, закатила первую в их совместной жизни истерику. Да какую! Она громко рыдала, исступленно кричала, что он хочет ее использовать и совсем не думает о ее духовных потребностях. У его жены, как выяснилось, было собственное видение семейных отношений, и она, не стесняясь в выражениях, его отстаивала.
Именно в тот момент Родиону впервые стало страшно. С Виолеттой нельзя было развестись – это был брак, скреплявший и без того прочные финансовые связи в корпорации. Вернее, развестись было можно, но тогда Родион приобретал смертельно опасного противника в лице ее отца. Размышлять о том, что он, такой рассудительный, ошибся, променяв свободу на дополнительный пакет акций, подаренный тестем на свадьбу, Беловерцев пока был не в состоянии. Это умозаключение было убийственным, потому что он на самом деле продешевил: свадебная сделка оказалась с обременением, о котором он на тот момент ничего не знал. А была ли у него свобода выбора? «Казнить нельзя помиловать».
Ни одной серьезной причины на самом деле не было, чтобы отказать шефу. Здоровый физически и морально, успешный, Родион был перспективным во всех отношениях. Противиться было опасно, от Игнатия Васильевича напрямую зависело его, Родиона, личное благополучие. Место в первой совещательной тройке директоров он действительно получил, но жизнь, отравленная Виолеттой, со временем стала неинтересной. Тогда он придумал проект филиала в Крыму и уехал строить бизнес в этом окраинном регионе, по которому ностальгировали пожилые москвичи – подальше от жены с ее неистребимым желанием развлечений, которые она называла духовными потребностями.
Родиона передернуло от отвращения. Проспект под окнами гудел, пробка перед кольцом стала похожей на свалку автомобилей, движение встало. Он подумал, что точно так же на мертвой точке невозврата остановилась его жизнь. Провинция от надвигающегося личного краха не спасла, и выбор ему сделать придется. Возможно, далеко не в свою пользу.
На прошлой неделе Беловерцев не выдержал и зачем-то поехал в Тополёвский монастырь, в горы. Здесь он не был ни разу и надеялся, что новые впечатления отвлекут его от сложных мыслей. Именно в этот холодный день невыносимо захотелось чистоты, воздуха, наполненного запахом сосен, созерцательного одиночества – как будто окончательно подступила к горлу чернота, и уже почти нечем стало дышать. Каково же было его удивление, когда настоятельницей, случайно встреченной у церквушки, оказалась его хорошая знакомая, бывшая москвичка. Матушка Ефросинья, в мирской жизни кандидат наук, умнейшая женщина, приняла постриг после смерти мужа, а несколько лет назад, переехав в Крым, так и осталась в Тополёвке.
В тот день они разговаривали почти час. Сначала вспоминали время после института, где она некоторое время была его научным руководителем, а потом как-то незаметно Родион расслабился и рассказал, почему оказался в Крыму.
– …Вроде все у меня хорошо. Вот, хотел здесь прожить год. Думал, успокоюсь, вернусь обратно другим человеком. И жену свою приму такой, какая она есть. Но что-то плохо получается. Наверное, это кризис возраста.
Матушка Ефросинья покачала головой, сказала тихо и сурово, будто отрезала.
– Примешь ее – себя потеряешь.
– Как это?
– У тебя есть выбор: деньги или ты сам. Вот и думай. Что тебе важнее? Если деньги, тогда смело возвращайся и не страдай, терпи ее капризы. А если сам себе важен…
– Да как это узнать? Я будто над пропастью – весь мир на ладони, а не дотянешься.
Родион начал злиться, разговор показался ему бесполезным, он пожалел, что затеял его. Нет у него выбора, нет! Ну что ему может посоветовать пожилая схимница, давно забывшая, каково это – жить среди людей? Ефросинья не обратила внимания на его раздражение, прикоснулась холодными пальцами к его руке, ощущение было неприятным.
– Я сегодня помолюсь за тебя, Родион, хоть ты и не особо верующий. Уверена, судьба тебе предоставит шанс. Может, будет встреча. Сам узнаешь, почувствуешь. А дальше – думай.
– Но почему нельзя сохранить и душу, и деньги? – он внезапно успокоился, стал равнодушным – слова матушки были похожи на шаманство, он перестал ей верить. Но невежливо было уйти, не закончив разговор. Родион задрал голову вверх и стал смотреть туда, где в кроне высокой сосны резвились две серые белки.
– Нельзя. Ты перешел границу, когда просят помощи у самого дьявола. Он тебе и предоставил в залог собственную дочь.
– Да какой он дьявол? Обычный мужик!
– Это образно. Если тебе нравится распоряжаться большими деньгами, и ты не можешь остановиться, так и не переживай, распоряжайся на здоровье. И живи с Виолеттой. Венчались, небось, красоты захотелось?
Родион обреченно вздохнул.
– Венчались.
– Никто тебя волоком под венец не тащил?
– Да нет, никто.
– Вот и принимай свою судьбу как данность. А хочешь другой жизни – значит, придется отказаться от многого. Это как в казино: накапливаешь фишки, пока везет, а потом можешь проиграть одним махом. Но поверь, жизнь души иногда в тысячу раз слаще любых денег.
Родион тогда сильно расстроился, после разговора остался странный осадок, будто Ефросинья окончательно подтвердила его наихудшие опасения.
После Тополёвки он повернул на Коктебель и два дня просидел затворником на своей даче, обдумывая странный разговор. Как ни отмахивался он от матушкиных слов, на душе стало совсем скверно – лучше бы не встречался с Ефросиньей, совсем она его покоя лишила. Каменный мешок, в который совершенно непостижимым образом превратилась его когда-то комфортная жизнь, становился все теснее. Еще можно было дышать, двигаться, принимать решения, но совсем скоро стены сомкнутся, и он перестанет существовать. Нет, не умрет, а именно перестанет существовать как свободная личность, имеющая право на собственные желания.
Он всеми силами сопротивлялся этим мрачным мыслям, находил весомые аргументы, оправдания и… понимал, что матушка права. Именно сейчас, к сорока двум годам, у него началась настоящая взрослая жизнь с очень серьезными деньгами, и, чем выше он будет взлетать, тем меньше в нем должно оставаться эмоций, иначе сгорит, оплавится. Хочет ли он стать таким же расчетливым и безжалостным, как его тесть? Нет, он не был готов. Родион до женитьбы жил слишком легко, был избалован своей внутренней свободой, и теперь жалким поползновениям его мятущейся испуганной души места не оказалось. Она мешала, словно изнеженное растение, за которым необходимо было присматривать день и ночь. И выкинуть было жаль – душа все же! – и оставить невозможно, все равно погибнет от недосмотра. В Москве он будет вынужден окончательно принять новые правила игры, зачерствеет, окостенеет, станет равнодушным, забудет о радости. Иначе ловушка захлопнется. А может, так и надо?
Родион на самом деле оттягивал этот момент сколько мог, Крым помог ему выиграть целый год, но, видимо, время вышло. Пожалуй, хватит сантиментов, мечты и желания – в сторону, и вперед – к себе новому, незнакомому. Надо просто сделать шаг, а потом он забудет и о Крыме, и о своих переживаниях. Возможно, это глупый неосознанный страх, и он даже не подозревает, как ему станет хорошо в новой московской жизни. Увлекательный мир больших финансовых возможностей не так уж и плох. Зря он переживает. А с Виолеттой он справится.
Почти смирившийся с неизбежным, настроившийся на скорый отъезд в Москву, Родион на следующее утро вернулся в Симферополь, чтобы решить срочные дела.
А вечером, как и пообещала матушка, встретил Александру с ее глупой фуршетной тарелочкой. И даже пригласил на обед. Он так и не понял, чем она его так сильно зацепила. Ей было далеко до юной свежей Виолетты, но почему-то именно ее захотелось защитить, расшевелить, заставить улыбнуться. Рядом с этой женщиной он вдруг почувствовал себя сильным, почти всемогущим, способным свернуть горы.
И вот теперь ему сообщили, что она убийца.
…Его размышления прервала секретарша, глаза ее были испуганными.
– Родион Михайлович, к вам из милиции. Следователь.
– Зови.
Он сел за стол и приготовился отвечать на вопросы. Рассказывать было нечего. О том, что они договорились c Александрой о встрече в «Княжей Втихе», он решил не сообщать, это теперь было слишком личное.

Редакция стала похожа на разгромленный революционный штаб. Для журналистов, всегда искавших интересный сюжет или сенсацию, оказаться в центре внимания общественности было бы крайне престижно, но только не для сотрудников журнала «Бизнес ₰ Время».
Имя Александры Романовой не сходило со страниц газет и журналов, везде были опубликованы ее фотографии. В одной из статей «желтой» прессы какой-то ретивый писака-фантазер предположил, что она тайный агент, но какой разведки – не уточнил. Эту сплетню тут же подхватили и разнесли, приправив соусом домыслов и самых невероятных фантазий. Первые полосы почти всех периодических изданий, кроме «целителей» и «гороскопов», напечатали статьи, в которых фигурировало название редакции в самом уничижительном смысле по принципу «мы же говорили». Подразумевалось, что престижное, отлично финансируемое издание с главным офисом в Киеве пригрело в своих рядах чуть ли не шпионку, зато крымские весьма скромные газеты и журналы оказались с «незапятнанной репутацией». Это был неслыханный, грандиозный скандал, на котором пиарились все кому не лень. В социальных сетях происходящее назвали бы емким словом «срач», другого правильного определения всей той грязи, в которой по уши увязло издание «Бизнес ₰ Время», попросту не было.
Звонки раздавались постоянно, секретарша Алиме как заведенная носилась с папками, главред в голос кричал на всех подчиненных без разбору и швырялся бумагами, его заместитель Инна Николаевна беспрерывно отвечала на звонки. Подготовка очередного номера к выходу в печать забуксовала. К двенадцати часам дня, в довершение всей суматохи, явился следователь с группой оперативников, редакцию закрыли, сотрудников разогнали по кабинетам и приказали не выходить.
Антон Коваленко сидел за своим компьютером злой как черт. Вчера его долго спрашивали о подозреваемой: с кем дружила, общалась, переписывалась, как вела себя в коллективе, не было ли тайных увлечений. Антон, скупо отвечая, никак не мог представить в роли убийцы Ксану. Она единственная всегда была на его стороне, на совещаниях смело отстаивала именно его макеты. Делала она это не по причине хорошего отношения, а потому что была настоящим профессионалом, безошибочно определяя наиболее правильную подачу текста, подходящий размер и фон фотографий. Если ей что-то не нравилось, Коваленко никогда не спорил и переделывал, а мнение других его не интересовало.
Они уже много лет работали в творческом тандеме, и этот тандем был успешным. Несмотря на устойчивый имидж лоботряса, Антон никогда не нарушал график работ, макеты сдавал вовремя, а Ксана помогала их утверждать. Это, конечно, была не ее обязанность, а Иннуси, но так уж повелось, что именно замечания Ксаны добавляли последний штрих в очередной издательский шедевр. Антону это нравилось. Было в таком взаимодействии нечто очень личное, изумительно обнадеживающее, от чего хотелось работать еще и еще.
В редакцию Антон устроился десять лет назад – не очень грамотный, но вполне подающий надежды дизайнер, нахватавшийся знаний на случайных подработках. Но уже на тот момент он обладал главным достоинством – художественным вкусом. Был он длинноволос, высок, худ и сутул. За десять лет не изменился – носил такие же затертые джинсы, ботинки на толстой подошве, просторные пайты, скрывавшие впалую грудь. Острая темно-русая бородка, собранная в хлипкую косичку, длинный хвост перевязанных резинкой густых светлых волос, серебряная серьга в ухе выдавали в нем бунтарский дух, который заключался в собственном видении верстки журнала. Его терпели, ему хорошо платили – лишь бы делал свою работу и постоянно присутствовал в редакции как некий оригинальный символ живого креатива.
Однажды Антон с подачи Иннуси вдрызг разругался с Пал Палычем по поводу десятиминутного опоздания на работу. Смешно, но все эти десять минут он увлеченно флиртовал с продавщицей в буфете на первом этаже, где покупал горячие пирожки – без них он работы не начинал. В сердцах написав заявление об увольнении, Антон в тот же день укатил автостопом на Казантип, а его место занял высокооплачиваемый дипломированный специалист, приглашенный Инной Николаевной – солидный, самоуверенный. Журнал получился невыносимо казенным. Ксана на совещании очень мягко, но настойчиво, несмотря на яростное сопротивление Инны, забраковала почти весь макет и довольно четко доказала шаблонность мышления нового сотрудника. Инна тогда сильно обиделась на выскочку Ксану, перестала с ней здороваться. А главред разбушевался не на шутку, лично уехал на Казантип, разыскал беглеца, силой вытащил его из засаленной палатки, привел в порядок, отпоил ромашковым чаем и в срочном порядке вернул за компьютер, чему тот не особенно сопротивлялся. Редакция давно стала главной частью жизни Антона, в которой были приветливая Алиме, верная Ксана, вредная Иннуся и громкоголосый главред.
Сейчас эта привычная жизнь рушилась на глазах только потому, что Ксану, как жертвенную овцу, решили использовать для грязных политических дел. Непостижимо! Она была доброй, совершенно бесхитростной женщиной, старалась уйти от конфликтов, в интригах не участвовала. Все знали, что она гораздо быстрее Иннуси справилась бы с бесконечным потоком материала, у нее было чутье на качественный контент. Но главред слишком благоволил красавице Инне, чтобы по достоинству оценить таланты Александры Романовой. Конечно, редакцию не закроют. Возможно, выпуск номера задержится, график будет нарушен и, благодаря скандалу, даже взлетят рейтинги. Но Ксана не вернется – слишком профессионально была разыграна партия, кто-то очень тщательно подготовился. Но кто? Кому она перешла дорогу?
В кабинет заглянула Алиме, ее глаза были мокрые от слез.
– Тебя к следователю вызывают. У главреда.
– Задрали!.. – Антон сложился пополам, вытащил из кресла долговязое тело и, шаркая по полу тяжелыми ботинками, похожими на две потрепанные временем баржи, поплелся в кабинет.
Следователь был тот же – лет сорока, с колючим взглядом холодных серых глаз. Казалось, он заранее подозревал всех и отсеивал возможных преступников методом исключения. Рядом с ним за столом сидел помощник и неразборчиво что-то строчил на листе бумаги.
– Назовите свою фамилию, – сухо произнес милицейский, когда Антон устроился напротив.
– Коваленко.
– Имя? Отчество?
– Антон Алексеевич.
– Адрес?
Антон отвечал односложно. Он возненавидел следователя еще со вчерашнего дня и ничего хорошего от допроса не ждал. Появилось гадкое предчувствие, что ищейки что-то откопали и сейчас начнут выпытывать у Антона подробности. Он панически боялся сказать лишнее, не понимая, что для Ксаны может быть по-настоящему опасным. Да любое слово! Они же его слова перевернут по-своему, лишь бы подтвердить обвинение, а ему потом мучиться всю оставшуюся жизнь из-за того, что неосознанно проговорился, предал хорошего человека. И промолчать нельзя – как законопослушный гражданин Украины он обязан честно отвечать на вопросы офицера СБУ, ничего не утаивая. Антон про себя грязно выругался, у него тут же задергался левый глаз. Он потер его кулаком, опасаясь, чтобы следователь ничего не заметил, выругался еще раз и пожалел, что не вслух.
Следователь открыл ящик стола и достал оттуда пухлую папку, положил перед Антоном. – Узнаёте?
– Да.
Это была редакционная папка Ксаны, куда она складывала статьи из других периодических изданий, распечатки из интернета, фотографии – всё, что могло помочь в подготовке номера.
– Откройте и посмотрите содержимое.
Антон расслабился и неторопливо развязал тесемки. Он знал, что находилось внутри. Ксана постоянно просила его найти заметки или достать нужные фотографии именно из этой папки, и ни для кого не было секретом, где она лежала – конечно, в ее рабочем столе. Но то, что он увидел, заставило Антона похолодеть: это были многочисленные газетные вырезки о крымском шельфе и фотография убитого. Всё, что он видел раньше, исчезло.
Антон вскинулся.
– Но это не те материалы!
– Что вы имеете в виду? – его собеседник чуть насмешливо прищурился.
– Здесь должны лежать статьи по другим темам…
– Антон Алексеевич, чья это папка? Назовите имя, – он проговорил эти слова четко, терпеливо, будто разъяснял непослушному ребенку правила поведения.
Отпираться не было смысла – папку знали все. Ярко-зеленая, из плотного картона, с рассыпающимися на концах нитяными тесемками и инициалами хозяйки в правом верхнем углу, эта папка была своеобразным рабочим кабинетом Ксаны.
– Ну? – следователь даже не пошевелился, но взгляд его неожиданно стал тяжелым и будто пригвоздил Антона к жесткому редакционному стулу.
– Александры Сергеевны Романовой.
– Вы свободны, гражданин Коваленко.
Антон вышел из кабинета совершенно ошеломленный, в районе желудка что-то мелко затряслось, глаз задергался еще сильнее. Он поднял руку и понял, что не может унять дрожь в пальцах. С силой хлопнув дверью своего кабинета, Антон заметался по тесному помещению. В принципе, лично его это не касалось. Он дал показания – и всё. Его проблемы на этом закончились, и ничем другим он Ксане помочь не может. Страшно было другое. Здесь, среди сотрудников, затаилась подлая гадюка, которая не только помогла скопировать внешность Ксаны, но и подложила в ее папку хоть и косвенную, но очень красноречивую улику, уничтожив настоящие документы. И это значило, что так же легко в следующий раз могут подставить и его. Кто из своих так яростно ненавидел Ксану. И за что?
Антон стремительно выскочил из кабинета и направился к небольшой потайной лестнице с окном между пролетами – покурить. Это была своеобразная территория релакса, и любой сотрудник мог провести на ней столько времени, сколько ему требовалось. Здесь обсуждали проекты и делились секретами, жаловались на заказчиков и начальство, расслаблялись с чашкой кофе, сплетничали и даже целовались, здесь можно было успокоиться и подумать. Подойдя к выходу, Антон услышал знакомый голос, осторожно заглянул вниз и увидел Инну. С тонкой сигареткой в изящных пальцах она стояла к нему спиной и разговаривала по телефону, тело ее было неестественно напряженным, будто она перед кем-то невидимым вытянулась во фронт.
– …Да. Не волнуйтесь. Необходимое нашли… Нет… Нет… Да, буду… Это зависит не от меня… Выясню… До свидания.
Разговор вроде был ничего не значащий, но Антон насторожился. Что «необходимое нашли»? Кто не должен волноваться? Курить расхотелось. Услышав, что Инна поднимается на этаж, он быстро ушел в свой кабинет.

…День казался бесконечным, стрелки часов на стене кабинета почти не двигались, отсчитывая каждый час, словно столетие. Зоечка автоматически совершала заученные привычные действия, говорила какие-то слова, поправляла очередного ученика, но мысленно оставалась там, где была Ксана, – в своей квартире. На душе было нестерпимо тяжело – так тяжело, будто она снова неудержимо теряла что-то очень ценное, единственное родное, что у нее еще оставалось от прошлой жизни. Любимая Александра находилась в безвыходном положении, Зоя даже приготовилась вместе с ней идти в тюрьму. Только Бегемота было очень жаль. Старый котище был неповоротлив, тугоух, нуждался в ее уходе и защите.
Ощущение беды было настолько острым, что Зоечка то и дело с силой сжимала челюсти – так, что скоро начали болеть зубы. Что делать, где искать выход? Она каждую минуту задавала себе эти вопросы только затем, чтобы не чувствовать, как неудержимо проваливается в полное отчаяние. Ей казалось, что если она не будет себя спрашивать (а вдруг внезапно снизойдет озарение?), начнет сходить с ума – случившееся было не по силам. С внезапной смертью Ксаны еще можно было бы как-то смириться, но обвинение в убийстве, суд, тюрьма – такое было гораздо мучительнее и позорнее смерти.
После индивидуальных занятий по фортепиано Зоечку неожиданно вызвали в приемную к завучу. «Опять начнет придираться по мелочам, а сил отвечать нет. Да, знаю, что планы вовремя не сдала, все знаю и понимаю. И не сдам, потому что это тупая, бессмысленная работа – я никогда не выучу украинский язык, пусть хоть стреляют. А денег на переводчика нет», – так думала Зоечка, поднимаясь по лестнице. На душе стало совсем горестно.
Секретарь была бледна, напугана и тут же покинула пыльную комнату, оставив Зою наедине с молодым человеком болезненного вида – под глазами у него залегли глубокие тени, под впалыми щеками некрасиво обозначились резкие носогубные складки. Сердце Зоечки рухнуло в пятки, ладони стали влажными. Незнакомец предъявил удостоверение, вежливо попросил ее представиться, стал задавать вопросы о Ксане. Зоечка плохо понимала смысл вопросов, отвечала одинаково отрицательно, ее собеседник, не поднимая глаз от стола, что-то быстро строчил на бумаге. В конце концов он холодно улыбнулся, попросил подписать протокол. Она внимательно прочитала и подписала.
После того, как непрошеный гость ушел, ее пригласил в кабинет директор и, поправив очки, осторожно спросил:
– Зоя, скажите честно, вы укрываете свою подругу от следствия?
Владимир Петрович когда-то был близким другом ее отца, она доверяла ему и знала, что он всегда поможет, если возникнет такая необходимость, но ни разу не обращалась, даже когда хоронила родителей. Похоже, именно сейчас пришло время просить помощи – страстно захотелось хоть с кем-нибудь поговорить. Зоечка вскинула на него печальные, наполненные слезами глаза, уже готовая признаться во всем, но он ее резко остановил.
– Милая, не торопитесь и ничего мне сейчас не говорите. Подумайте до завтра. Если вас затаскают на допросы как свидетеля, учебный процесс нарушится. Не забывайте, скоро зимняя сессия. А если вы свою подругу давно не видели, нам с вами не о чем волноваться. Идет? – он пристально посмотрел ей в глаза, – Зоечка прикусила нижнюю губу, опустила голову и кивнула. – Идите, думайте.
Она отправилась домой, понимая, что ее жизнь, как и жизнь Ксаны, закончилась. Как же быстро они до нее добрались! И что теперь будет с Бегемотом? Придется умолять соседку взять его к себе обратно. Но странно – она не жалела о случившемся. Наоборот, в ее душе появился незнакомый ей самой внутренний протест, в котором, словно в адском вареве, смешались невысказанная боль от потери родителей, ее собственное беспросветное одиночество и полное отсутствие радости. Вся несправедливость жизни, обрушившаяся на Зоечку за последние годы, сконцентрировалась в ненависти, с которой она вспоминала оперативника в приемной. Такие, как она, были для него биоматериалом, мелкой гусеницей – раздавит не задумываясь. Какая мерзость!
Зоя не удивилась, когда увидела милицейский «уазик» возле подъезда. Ну вот, случилось!
Ее встретил все тот же оперативник с изможденным серым лицом и предъявил ордер на обыск. Она равнодушно кивнула, вошла в подъезд, стала подниматься на онемевших ногах по ступенькам вверх, трое оперативников – за ней. Когда открылась дверь, к ее ногам бросился Бегемот и начал истошно вопить. Зоечка удивилась – давно он так громко не орал. Увидев в коридоре чужих, кот ощерился, вздыбился и боком ускакал в комнату, будто полы в прихожей стали раскаленными.
Квартира оказалась пустой. Оперативники стали снимать отпечатки пальцев, удивились, что их нет. Зоечка разъяснила им, что у нее врожденный комплекс чистоплотности, она всегда протирает поверхности с антисептиком, потому что боится туберкулеза. Ей не поверили, попросили показать, каким антисептиком, и она смело предъявила спрей из сумочки, благо этого добра в запасе было у нее достаточно. Гости обыскали шкафы, вывалили вещи на пол, тщательно исследовали содержимое холодильника и туалетного бачка, заглянули в пустое мусорное ведро (мусор она вынесла перед работой), вытащили содержимое антресолей. Один из пришедших отправился опрашивать соседей и скоро вернулся ни с чем – не то что ее гостей, саму Зоечку давно никто не видел, настолько она была тиха и незаметна.
Все два часа, пока шел обыск, Зоечка, словно каменное изваяние, сидела на диване, где ночью спала Ксана, и равнодушно наблюдала за тем, как громили ее квартиру. Оперативники были злые, напряженные. Потом один из них сел за стол, написал протокол, снова дал ей подписать. Зоечка три раза перечитала написанный корявыми буквами текст и поставила подпись. Разочарованные неудачей, молодые люди направились к выходу. Бледный оперативник замыкал шествие. Чуть задержавшись, он резко повернулся к ней, в его глазах горела ярость. Зоя испуганно отпрянула.
– Вы понимаете, гражданка, что от следствия нельзя укрывать информацию? Вас посадят за содействие, – голос его был тихим, вежливым.
Зоечка, словно провинившаяся школьница, опустила глаза и едва слышно прошептала:
– Понимаю.
Оперативник вышел и с раздражением хлопнул дверью. Зоя посмотрела в глазок, повесила цепочку, снова вернулась на диван. В квартире стоял тяжелый запах мужского пота, обувной кожи, дешевого одеколона. Затоптанный грязными ботинками пол представлял собой жалкое зрелище. Она долго сидела, прижав ладони к щекам и пытаясь унять сердцебиение. Потом тяжело вздохнула, зачем-то сильно потерла колени, стала осматриваться. Куда делась Ксана? Не могла же она раствориться в воздухе? Появилось ощущение, что случившееся ей привиделось – как будто не было подруги с ее невозможной бедой, бледного милицейского с яростными от бессилия глазами. Но нет! – вот же вываленные из ящиков вещи, куски грязи от ботинок, чужой запах. Значит, Зоечку они теперь в покое не оставят. Какая гадость, позор! Ее родители не пережили бы этого, если бы увидели. Но родителей нет, а обыск – реальность. И как теперь ей – совершенно беспомощной, беззащитной Зоечке – с этим справляться?
На колени запрыгнул Бегемот, громко замурчал, подставляя горячую лобастую голову под ее ладонь. Ей показалось, что ее кошачий старичок чему-то радуется и просит разделить с ним эту радость. Нежданные гости ему явно не понравились, он был доволен, что они с хозяйкой остались одни. Вдруг он резко спрыгнул с колен, забежал под стол, где оперативник сочинял протокол, стал кружить под ним, мяукая и неестественно задирая голову вверх. Потом поднялся на задних лапах и начал ловить моль, залетевшую под крышку стола. Зоечка с раздражением подумала, что теперь придется долго и нудно гоняться за насекомым, делать генеральную уборку, сушить и проветривать вещи. Интересно, откуда она вылетела, неужели с антресоли? Не вовремя…
– Что там, Бегемот?
Зоечка опустилась на колени и увидела под столешницей маленькую черную коробочку с усиком антенны – именно его умница Бегемот хотел подцепить лапой. В том, что это прослушивающее устройство, сомнений не было. Если бы не верный котище, она бы никогда его не нашла. Зоечка снова вернулась на диван, позвала к себе Бегемота, задумалась.
Ничего, она им устроит веселье – например, «Хорошо темперированный клавир» Иоганна Себастьяна Баха, сорок восемь прелюдий и фуг, все длинные, сложные по исполнению. Интересно, надолго ли хватит таких слушателей? Впрочем, слишком много чести – играть для них! Немного подумав, Зоечка мстительно улыбнулась, сделавшись похожей на черноволосую ведьмочку с обескровленным лицом. «К черту клавир!» Она рывком поднялась с дивана, залезла под стол, с яростью оборвала передатчик, державшийся на липучке, и, открыв балкон, с наслаждением забросила чужую вещицу далеко в кусты – туда, где валялись пустые пачки сигарет и окурки. «Подавитесь, твари!»
После этого она начала очень внимательно, сантиметр за сантиметром, обыскивать свою квартиру, надеясь на то, что ее музыкальные пальцы смогут обнаружить любую щель, куда оперативники спрятали свои «сюрпризы». Наверняка они не утруждали себя поиском потайных мест, уверенные в том, что сидевшая перед ними подслеповатая девица в больших старомодных очках, трясущаяся от страха, вряд ли вообще теперь сможет связно думать. Второй передатчик она нашла в кухне на стене за столом. Третий – в прихожей под вешалкой. Их она также отправила с балкона в кусты за первым. И, до предела уставшая, пошла спать.
Сил на уборку не осталось.

Мои книги на ЛитРес

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *