Она не умела стрелять, 6 глава

Ирина Сотникова. Роман

…Наступили выходные. Настроение у Родиона было пакостным. Накануне он выпил лишнего, проснулся с головной болью, за руль решил не садиться. В Коктебель его повез на своей машине верный охранник Гена – единственный человек, приехавший с ним в Крым из Москвы.
Родион молча сидел на пассажирском сиденье, хмуро уставившись в окно. Казалось, он не видел мелькавшие за ним поля и перелески, упрямо разглядывая точку на стекле. Гена начал нервничать, думая, что там трещина, которую он не заметил – не так давно с проезжавшего мимо грузовика слетела мелкая каменная крошка, вдруг срикошетило? Но дело, конечно, было не в трещине. С того дня, как произошло убийство киевлянина, его шеф сделался мрачным и неразговорчивым, будто эти события коснулись его лично. Гена не понимал, в чем причина, с расспросами не приставал – у них с Родионом давно установились тесные дружеские отношения, лезть в душу было не принято. Захочет – расскажет сам, не захочет – и ладно. Рано или поздно все выяснится.
Любимый Генин кроссовер легко преодолевал километр за километром. В салоне было довольно тихо, и только ровное гудение под днищем напоминало о том, что машина имеет полный привод. Приобретенная для поездок на рыбалку и охоту, темно-вишневая красавица с тупым, ощерившимся вентиляционными решетками передком, служила верно, не подводила. Гена свою большую машину обожал – крупной комплекции, похожий на массивный квадратный шкаф, он не представлял себя за рулем другого автомобиля. Элегантную «ауди» Родиона, в которую едва втискивал свое большое тело, считал баловством.
Когда проехали сонное Богатое с пустой автостанцией и маленьким базарчиком, где над лотками с краснощекими яблоками и апельсинами дремали местные тетки, Родион, наконец, пошевелился.
– Гена, ты помнишь, что нам надо заехать в Тополёвку?
– Помню.
Родион снова засмотрелся в окно, Гене стало его жаль. Но, в конце концов, любой человек имеет право на меланхолию, от которой в Крыму зимой страдали все, особенно в декабре, перед праздниками. Правда, шефу меланхолия никогда не была свойственна, раньше он знал его совсем другим – веселым, спокойным, резким, раздраженным, но никак не задумчивым. И это Гену безотчетно настораживало. Возможно, грядут перемены. Вот только какие?
В Тополёвке он свернул и километр тащился по грунтовой дороге в гору сквозь унылый прозрачный лес. Подумалось, что от тоски в таком лесу можно двинуться умом, если остаться одному и надолго. Впрочем, одному вообще плохо. У него, например, есть шеф, а у шефа – Гена это знал точно – никого близкого не было, вот он, наверное, и страдал. Он сам – не в счет, он всего лишь при исполнении.
Наверху, в монастыре, было чисто, морозно и безлюдно. Они вышли из машины. Воздух, наполненный запахом прелой листвы и грибов, приятно щекотал ноздри, слегка тревожил воображение. Здесь все было по-другому, как-то даже слишком спокойно и торжественно, и это спокойствие прогнало прочь уныние, заставило обоих мужчин внутренне подобраться. Гена отправился искать настоятельницу, а Родион, сцепив руки за спиной, засмотрелся на синие вершины гор вдали. Он хмуро думал о том, что у верующих людей действительно есть какая-то странная сила сродни чародейству. Ведь предсказала ему тогда Ефросинья встречу, и она случилась – Родион лишился покоя. Всего два раза видел он Александру Романову, но как-то совершенно глупо, несуразно, неправильно запала она ему в душу со своим узким мраморным лицом, светлыми вьющимися волосами, сухими морщинками в уголках глаз.

Наверное, если бы она не пропала, у них был бы бурный роман, в этом он уже не сомневался. Она, конечно, противилась бы изо всех сил, а потом, влюбившись в него зрелой любовью женщины, уже отчаявшейся быть по-настоящему счастливой, сдалась. Возможно, именно она заставила бы его задуматься над тем, как он живет и что нужно изменить. Вот только что? Эти мысли были четкими, осязаемыми, словно кто-то развернул перед ним книгу его судьбы, и он, подобно матушке Ефросинье, смог читать в ней собственное будущее.
А Виолетта? Он с тоской подумал, что Виолетты в его жизни больше не будет, как и Александры. Так и придется ему с верным Геной скитаться по дальним провинциям и новым филиалам. А что, это тоже выход! Будет томить его неугасаемая печаль по светлой Александре, будет он иногда забредать на утренние службы в местные соборы, не понимая, какую свечу зажечь – за здравие или за упокой. А потом, окончательно измаявшись, внезапно умрет. Пускай это будет сердечный приступ, как у отца Александры. И хорошо, чтобы быстро, без мучений. «Да, сломала меня Ефросинья», – он подумал об этом с отстраненным равнодушием, будто его окончательный внутренний надлом был вполне ожидаемым.
Настоятельница приветливо поздоровалась, окинула внимательным взглядом его лицо:
– Доброго тебе здравия, Родион. Что случилось?
– Пойдем прогуляемся, матушка.
Гена остался протирать забрызганные стекла, а они вдвоем медленно пошли по аллее между спящими соснами к приземистой беленой церквушке. Родион заговорил первым.
– Что делать, если душа неспокойна? Смутила ты меня в прошлый приезд, покоя мне больше нет. И встреча была, только беда случилась с этой женщиной.
– Умерла?
– Я не знаю. Хочется верить, что жива. Пропала.
Они замолчали и скоро вошли в открытые двери. Родион был здесь впервые и остановился на пороге, пораженный чистотой и домашним уютом церквушки. На полу лежали домотканые половики, в вазах стояли аккуратные сухие букеты. Благодаря тщательно выбеленным стенам помещение казалось светлым, несмотря на низкие оконца.
Матушка за его спиной тихо спросила:
– Скажи ее имя.
– Александра.
– Я пойду к алтарю, побудь здесь.
Он резко повернулся к ней:
– Не уходи, Ефросинья. Мне с тобой почему-то легче. Просто поговори со мной.
Ефросинья вздохнула.
– Если я скажу тебе молиться, ты не послушаешь.
– Я не умею.
– Давай вместе.
Она взяла его за руку, подвела к алтарю, за которым находился огромный, в человеческий рост, деревянный крест с мощами святых, и начала тихо читать «Отче наш». Голос ее эхом разлетался по небольшому помещению, незнакомые слова заполнили уставшее от мыслей сознание, душа в этот момент сделалась незащищенной, Родиону стало нестерпимо жаль себя, Александру и даже одинокого неприкаянного Гену. На глазах выступили неожиданные слезы. Острая болезненная тоска заполнила его до краев, разрывая мозг на части, в груди защемило.
Когда молитва была прочитана в третий раз, боль отпустила также внезапно, как и пришла. Родион неумело перекрестился сложенной щепотью и первым вышел из церкви. Горло сдавило, говорить расхотелось, будто он навсегда попрощался с женщиной, которую мог бы полюбить всем сердцем, и молитва была на самом деле заупокойная.
На стоянке они оказались не одиноки – недалеко припарковались старенькие «жигули», из которых вышли перепуганные молодые мужчина и женщина, очень скромно одетые. Гена открыл багажник, достал солидные пакеты с гостинцами, передал их в руки матушке Ефросинье. Та поблагодарила, перекрестила их обоих. Гена постарался сделать серьезное одухотворенное лицо, хотя на самом деле не понимал, зачем рассудительного Родиона к иконам потянуло, но со своим уставом в чужой монастырь лезть не собирался, молчал. Краем глаза он отметил, как молодые возле «жигулей», сиротливо прижимая к себе бутыль с постным маслом и два пакета с мукой, осуждающе глянули и на его внушительную машину, и на объемистые пакеты, поставленные настоятельницей на скамью.
Родион тоже обратил внимание на соседей по стоянке и горько подумал о том, что, чем солиднее внешний антураж, тем больше «скелетов» похоронено под его блестящей поверхностью, но молодые ребята об этом пока ничего не знали. Искренне позавидовав их неопытности, он вдруг задал себе вопрос: «Интересно, а как бы я стал жить, если бы в моем распоряжении были ржавые «жигули», масло и пакет с мукой?»
И неожиданно ответил: «Хорошо бы жил, свободно…»

…Эту ночь Ксана почти не спала, временами проваливаясь в короткий сон и снова просыпаясь. Нестерпимый холод был невыносимым, пробирал до костей. Она тщетно куталась в сырые полуистлевшие тряпки и вспоминала, как хорошо было на заброшенной даче, под старыми ватными одеялами. Та ночь уже виделась в памяти уютной, теплой, в ней она была защищена. Здесь, в горах, на морозе, Ксана почувствовала себя голой – тонкие джинсики и синтепон куртки, казалось, еще больше выхолаживали ее тело. Ломило пальцы рук и ног, трудно было дышать ледяным воздухом, била крупная дрожь, унять которую никак не удавалось. За стеной сонно похрапывали собаки. Временами храп прекращался, они начинали брехать, затем снова успокаивались. В кошаре с другой стороны сарая, ворочались овцы. Тьма казалась непроглядной, еще более безысходным было ее положение.
Ксана когда-то читала о рабстве, но это было очень абстрактное знание. Ни в каком, даже самом жутком кошмаре, она не могла предположить, что такое может случиться с ней, хрупкой цивилизованной женщиной, выросшей в мире, где права человека соблюдались, а преступления по возможности наказывались. Это было непостижимо, не укладывалось в голове – здравый смысл, оказавшийся неспособным осознать случившееся, трусливо забился куда-то на задворки подсознания и там тихо и горестно скулил в полном отчаянии.
Она все время думала, что через секунду страшный сон прекратится. Но холодный металлический ошейник, больно врезавшись в подбородок, постоянно царапал кожу. Как Ксана ни пыталась его приспособить, у нее ничего не выходило. Этот ошейник каждую минуту напоминал ей о том, что последние три дня она существовала в ином, нереальном мире, который становился все более сюрреалистичным. За что судьба наказала ее так жестоко, будто она действительно совершила тяжкое преступление? Привыкшая во всем находить хоть какую-то логику, свое положение она видела абсолютно беспричинным – этого не должно было быть, кто-то из ее ангелов-хранителей жестоко ошибся. О том, что с ней может сделать пастух, она даже думать не могла – это было так страшно, что начинало стучать в висках, дыхание перехватывало. Когда Ксана под утро все-таки провалилась в сон, ей приснилось море – бурное, темное, с белыми пенными бурунами. Она тонула в нем, ощущая, как бездна неудержимо затягивает ее в холодное нутро, и вот-вот должна наступить настоящая смерть. Она боролась из последних сил, выныривала на поверхность, хватая воздух открытым ртом, и с ужасом смотрела на приближающийся водяной вал, который должен был окончательно смять ее и утащить на дно. Кто ее швырнул в бушующий океан? Как она оказалась в этом оглушительно гудящем шторме?
Проснулась Александра от пинка, старик ткнул ее в носком сапога в бок.
– Вставай, чего разлеглась, я с овцами ухожу, печь показать надо, обед будешь варить.
Он говорил с явным восточным акцентом, коверкая некоторые слова, как и ее похитители, и трудно было определить, какой он национальности. Дубленая коричневая кожа, полуседая борода, узкие злобные глазки, беззубый рот. Лет ему могло быть и пятьдесят, и восемьдесят. С утра он переоделся в овчинный тулуп, ватные штаны и войлочные валенки, в руках держал плеть, в которую была вплетена металлическая проволока – в неверном утреннем свете металл отсвечивал матовым блеском. Этой плети Ксана испугалась больше всего и послушно подскочила, загремев цепью.
Пригнув голову, старик вышел на улицу, Ксана за ним. В первый момент после ледяного сарая ей показалось, что стало очень тепло. Сколько хватало глаз, кругом простиралась присыпанная скудным снежком равнина с проплешинами сухой стерни, с неба падала белая, едва заметная крупа, ветра не было. Старик не дал ей оглядеться, что-то закричал на чужом языке. Потом перешел на русский.
– Работать, сучка, дрова топить, суп варить, – он показал на грубо сколоченный стол и самодельную печь возле стены, – не лениться, накажу, – Ксана сначала не поняла, что он хочет, потом увидела на столе сложенные горкой овощи, несколько кусков сырого мяса, спички, вязанку хвороста и дрова возле печи. – К вечеру вернусь, чтоб готово было, а не то… – он потряс перед ней сложенной плетью и страшно осклабился, обнажив торчащие из десен черные пеньки зубов.
Ксана отшатнулась, закрыв локтем голову, старик довольно рассмеялся и направился в кошару. Словно застывшее изваяние, женщина стояла возле печи и наблюдала, как старик выгнал небольшую кучную отару и, цокая языком, направил ее в ложбину, псы потрусили за ним. Когда старик, собаки и овцы поднялись из ложбины, перевалили подъем и скрылись за невысоким холмом, Александра опрометью кинулась в сарай. Перебирая руками цепь, она в неверном утреннем свете нашла место ее присоединения к стене – железная петля была забита в камень фундамента и зацементирована, сам камень мертво лежал в кладке. Ксана со всей силы подергала за цепь – безуспешно.
Правда… На миг ей показалось, что из щели посыпался песок.
Гремя цепью и спотыкаясь, она метнулась на улицу, нашла спички и, кинувшись обратно, стала осматривать камень. Так и есть. Белый каменный блок размером чуть больше кирпича в местах соединения с такими же блоками имел небольшие щели. Видимо, кто-то уже сидел здесь на цепи, дергая за нее с неистовой силой – об этом свидетельствовала и лежанка с истлевшими тряпками. Ксана выкинула из головы мысль о своем несчастном предшественнике (или предшественнице?) как мешавшую сосредоточиться, снова кинулась на улицу. После лихорадочных поисков ей удалось раздобыть кусок жесткой проволоки, она стала расковыривать щели вокруг камня. К счастью, раствор был замешан на глине и песке, легко поддавался. Но неизвестно было, какой глубины кладка. Если в толщину стены – она пропала.
Когда руки онемели от усилий и стало жарко, Ксана остановилась, вспомнив о приказе мерзкого старика. Она вышла на улицу, с трудом развела огонь, быстро почистила овощи, бросила в казан вместе с мясом, налила воды из ведра, поставила на печь. Некоторое время она сидела на корточках и грела руки, дожидаясь, пока в печи прогорят дрова, чтобы подбросить следующие. Спине стало холодно.
Женщина поднялась на ноги и внимательно огляделась вокруг – а чего она, собственно, добивается, пытаясь вытащить из стены камень? Равнина простиралась до самого горизонта, она даже не знала, на какую яйлу ее привезли. Если это Ай-Петринская, идти некуда – со всех сторон непроходимый лес, каменные склоны со стороны моря неприступны. Дорог здесь тоже нет, ездят только егеря на лошадях, да и то летом. Значит, ее положение абсолютно безнадежно. От этой мысли в коленях появилась неприятная слабость. Нет, думать об этом нельзя!
Ксана подбросила в печь охапку дров, снова кинулась в сарай. Она открыла дверь, чтобы стало светлее, и с остервенением начала ковырять стену. Зачем она это делала, было непонятно – камень был громоздким и слишком тяжелым. Но это простое однообразное действие согревало ее и удерживало от полного сумасшествия, в которое Ксана готова была провалиться каждую секунду. Если бы она дала себе волю и в полной мере осознала свою безысходную ситуацию, сразу начала бы кричать в голос и биться головой о стену, вспорола бы железным прутом вены. Но, пока не вернулся хозяин кошары, оставалась мизерная надежда вытащить камень, и отчаявшаяся женщина пользовалась отпущенным ей временем, как умела.

Старик явился в сумерках.
Ксана быстро смела цементную труху под подстилку из сена, спокойно вышла на улицу, прислонилась к стене, стала наблюдать за ним. Он долго загонял овец, кричал, кидал им сено. Собаки бегали вокруг и лаяли. Начинался мороз – она это чувствовала по тому, как защипало обветренные щеки и губы. Старик, справившись с овцами, подошел к печи, поднял крышку казанка, понюхал похлебку, помешал ложкой, что-то пробурчал, достал из потайного укрытия сверху пластиковые миски. Налил бульона с кусками картофеля и сунул Ксане в руки, сам вывалил себе мясо, сел на деревянную чурку, принялся жадно раздирать куски боковыми зубами, которые у него, видимо, еще оставались. При виде громко чавкающего старика Ксане стало гадко, она ушла в сарай и там, в темноте, сидя на подстилке, отпила немного бульона. Навалившийся голод оказался нестерпимым – занимаясь с камнем, она совсем забыла про еду. Незаметно для себя она опустошила миску, тщательно собрала грязными пальцами вареную картошку и отправила в рот, даже облизала края миски.
Вдруг отворилась скрипучая деревянная дверь, в сарай вошел старик, в руках он держал керосиновую лампу. Лицо его было довольным.
– Раздевайся.
– Что?
– Дура, женой будешь. Ну? – и он ткнул ей в лицо сложенной плетью.
Ксана вжалась в угол, ей стало жарко, сердце бешено заколотилось. Старик не торопясь скинул с себя ватные штаны, тулуп, остался в рубахе и дырявых кальсонах, в которых уже набухла возбужденная плоть. Он дернул беспомощную Ксану за цепь, заставив покинуть угол, с силой толкнул на лежанку и навалился сверху, дыша в лицо самогоном. Женщина попыталась вырваться, но старик был сильный, тяжелый, он начал сдирать с нее джинсы, грубо царапая грязными ногтями кожу бедер, задрал свитерок и лифчик, больно сжал цепкими пальцами голую грудь. Ксана забилась, завизжала, и в этот момент ее вырвало – прямо в лицо старика. Он резко отпрянул, вскочил, грязно заругался, отряхивая с бороды остатки пищи из Ксаниного желудка, глаза его злобно засверкали, лицо исказилось от ярости.
– Ах ты дрянь! Ну, я тебе сейчас покажу, как противиться хозяину!
Схватив плеть, он с силой стеганул ее по ногам. Джинсы были тонкими, удар обжег нежную кожу, она тонко закричала и поджала ноги. Старик, лишившись вожделенного удовольствия, о котором, видимо, мечтал весь день, внезапно озверел и начал с размаху стегать ее по ногам, с силой бросая утяжеленный металлом конец плети вниз. Ксана чувствовала, как, вонзаясь раскаленным железом в незащищенные икры и бедра, плеть разрывает не только ткань, но и тело. Невыносимая боль вместе со свистом плети каждый раз взрывалась в ее голове, не давая возможности вздохнуть. Она слышала свой визг будто со стороны и не понимала, кто может так страшно кричать. А потом, когда дышать стало нечем, Ксана перестала чувствовать удары, в глазах потемнело, реальность стала сворачиваться в точку и уходить, превращаясь в едва пульсирующий огонек.
Старик успокоился только тогда, когда Ксана перестала реагировать на удары, подтянув к животу окровавленные ноги и обхватив руками голову.
– Смотри у меня! Еще раз ослушаешься, опять получишь, – он больно ткнул ей под ребра ручкой, еще раз ударил по плечам – уже не сильно, для острастки, – и, забрав лампу, ушел на свою половину.
Еще не веря, что пытка прекратилась, Ксана постепенно начала дышать – вдох… еще вдох…, и разрыдалась – в голос, отчаянно. Спину и плечи от ударов защитила куртка, но от нее остались лохмотья. Избитые ноги жгло огнем, показалось, что кожи на ногах больше нет – ее полностью ободрала плеть. Джинсы наощупь были липкие, от них тяжело пахло кровью и мочой, специфический запах вызвал приступ дурноты. Ксану опять начало рвать, в голове больно застучало. Она попыталась себя сдержать, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, позывы утихли.
Через некоторое время женщина с трудом села, прислонившись спиной к стене, и стала прислушиваться к тишине. Отчаяние, сделавшееся острее боли, поглотило ее целиком, надежда исчезла, мрак ночи окончательно забрал Ксанину душу. Это был конец. Ну что же, пришло время его ускорить, незачем длить мучительную агонию, с такими ранами до утра она не доживет. Подтягивая окровавленные ноги, которые почему-то перестали ее слушаться, Ксана из последних сил поползла к камню, нашла спрятанный под соломой кусок металлического прута, крепко зажала в ладони. Вспороть вены – это легко и, по сравнению с пережитым ужасом, уже не больно. Через четверть часа нестерпимая мука прекратится. Говорят, в такой момент приходят видения. Интересно, кого она увидит перед смертью – ангелов или демонов?
Лучше это сделать на подстилке – там можно хотя бы лечь. Она неловко повернулась, чтобы ползти обратно, потеряла равновесие, нечаянно оперлась рукой на цепь и дернула за металлическую петлю. Вдруг ей показалось, что камень пошевелился. Этого не может быть! Ксана с усилием потянула за цепь еще раз, камень действительно сдвинулся. Она задрожала от нахлынувшего возбуждения, боль чуть утихла. Нет, пока рано умирать, она успеет, надо попытаться дождаться рассвета!
С трудом вернувшись на подстилку, Александра накрыла плечи тряпками и стала уговаривать себя терпеть.

Эта ночь показалась ей самой длинной в жизни – ночь едва теплящейся надежды, когда только утро покажет, есть ли у нее выход, кроме быстрой смерти? Она заставила себя думать о доме и детях, о матери, вспоминала детство и Зоечку. Через время мысли перекинулись на давнюю мечту написать роман. Вряд ли ее придуманной героине Алисии достались бы такие жуткие испытания – Ксане даже в голову бы не пришло придумать весь этот ужас. Интересно, а как бы Алисия поступила в этой ситуации? Наверное, боролась бы до конца, дралась, кусалась и – Ксана с грустью усмехнулась – храбро погибла бы. Старик был сильным и злым. Впрочем, в романе гораздо проще найти выход, чем в жизни. Поэтому, если она останется в живых, никогда не будет ничего писать. После пережитого это глупо, мелко и смешно.
Спать было невозможно. Ноги онемели, она их больше не чувствовала и старалась не касаться руками кровоточащих ран – боялась. Сама мысль о том, что ничего нельзя сделать, приводила ее в паническое состояние – до утра она точно истечет кровью. Нет, не думать об этом, не думать! Она стала шепотом сама себе рассказывать про Алисию – как она бежала из дома после смерти отца, как попала на корабль. В какой же век ее отправить? Может, в начало двадцатого? Но она ничего не знает о кораблях этого времени, нужен интернет. Хорошо, пусть будет фрегат с парусами – как в «Острове сокровищ» или в «Пиратах карибского моря». Пусть Алисия переоденется в мужской костюм и станет юнгой. Нет, не нужно юнгой – ее быстро раскроют. Лучше она купит себе билет на подаренные тетушкой деньги и в мужской одежде отправится путешествовать, а потом корабль разобьется, и она останется одна на незнакомом берегу. Там она научится выживать…
Мысли сбивались, слова, проговариваемые в мертвой тишине сарая, казались чужими, но Ксана упрямо рассказывала сама себе про Алисию, чтобы не сойти с ума. Это было похоже на заклинание, заговор, когда душа уже почти попрощалась с телом, и единственное, что ее удерживало рядом – невнятные звуки речи. Скоро остались только эти шелестящие звуки, самой Ксаны больше не было – ни истерзанного плетью тела, ни отчаявшейся души. Она уже не понимала, произносит ли слова вслух, или они остались только в ее голове. Двигаясь в теле Алисии, сильном и молодом, разговаривая на ее незнакомом языке, глядя на мир ее жгучими карими глазами, Ксана продиралась сквозь лес, сражалась с дикими животными, бежала из плена местных жителей, тонула в реке. Эта жизнь стала удивительно реальной, и в ней она действовала так, как хотела, подчиняя себе и время, и обстоятельства.
Этот морок мог бы продолжаться вечно, но внезапно с шумом распахнулась дверь, в темный сарай ворвался сноп света и свежий морозный воздух. Она с трудом разлепила опухшие веки – старик навис над ней угрожающим изваянием, но она его больше не боялась. Он что-то раздраженно пролаял на своем языке и вышел прочь, сильно хлопнув дверью. Послышался лай собак, крики, тонкое блеяние овец – отара уходила на выпас. Скоро все стихло.
Ксана попыталась пошевелиться, уверенная, что это будет невозможно. Но, как ни странно, движение ногами ей удалось. Оказывается, она давно лежала на боку, тело затекло, сильно кружилась голова. Она с трудом села. Загремела цепь, этот звук окончательно привел ее в чувство. Наступило новое утро, и она все еще была жива. Это означало, что надо тащить из стены камень. Не обращая внимания на резкую боль, Ксана перевалилась на четвереньки. Цепляясь за стену, она начала очень медленно подниматься на ноги. Что-то мешало – оказывается, в руке с вечера был зажат кусок прута. Пригодится. Она спрятала его в карман.
Как кружится голова! Все плывет…
Так, надо открыть дверь. Воды… Очень хочется пить. Шатаясь, она распахнула дверь и едва не вывалилась на улицу, с трудом удержавшись за косяк. За ночь насыпало снега, равнина под однотонным серым небом стала ослепительно белой. Ксана зажмурилась и опустила взгляд на свои ноги – джинсы были коричневыми от запекшейся крови, в местах ударов плетью – там, где порвалась ткань, – зияли раскрытым розовым мясом раны, кровь вокруг них была свежей, алой. Но такой адской боли, как вечером, уже не было.
Не смотреть на этот ужас, не смотреть! Ноги двигаются, и хорошо.
Ксана добралась до ведра с водой, умылась и напилась. Потом вернулась в сарай, с трудом опустилась на колени и, превозмогая слабость, стала дергать камень за кольцо. Эту монотонную работу она собралась продолжать бесконечно, пока не лишилась бы сил – туда-сюда, туда-сюда. Но камень довольно быстро вывалился из паза, больно придавив ей открытую рану на колене. Ксана перекинула цепь через плечо, схватила камень в руки, рывком подняла, прижала к груди и пошла из сарая прочь в заснеженную пустыню – туда, где ее ждала придуманная земля Алисии. Осталось совсем чуть-чуть.
Скоро она доберется до нее, и все мучения закончатся.
Совсем скоро…

Гена и Родион пили утренний кофе на уютной современной кухне коктебельского дома. Они собирались в этот день выйти на яхте порыбачить, но над Карадагом зависло низкое серо-фиолетовое облако, погода испортилась, зарядил мелкий обложной дождь. Несмотря на тепло и полное спокойствие в доме, настроение у обоих было поганым. Ничего не хотелось делать, даже двигаться.
Гена не выдержал первым.
– Михалыч, поехали в Соколиное, заодно на яйлу поднимемся, у меня разрешение есть. Ты давно обещал, – он произнес эти слова неуверенно, убежденный в том, что Родион, вконец сраженный хандрой, даже не отзовется.
Он давно хотел показать Родиону свой новый крымский дом. Это была заветная мечта – настоящий медвежий угол. И только здесь, в Крыму, он нашел такое место – и горы рядом, и до Бахчисарая рукой подать. А захочется – можно через Ай-Петринскую гряду на Ялту махнуть. Дороги – сказка, настоящий серпантин! С ямами, осыпями, оползнями! Как раз работенка для его ненаглядного джипа.
Родион, до этого уныло глядевший в окно на выстроившиеся в ряд невысокие траурные кипарисы, пошевелился, в его глазах зажегся огонек интереса. Гене показалось, что он ждал от напарника какого-то толчка или хотя бы намека, не понимая, как самому выйти из этого анабиозного состояния.
– Ладно, поехали, согласен. Здесь от тоски одуреешь. Дождь на море – печаль. У тебя там холодильник с водкой есть?
– Холодильник есть, водку купим, – Гена широко улыбнулся, – только придется завтра попозже в Симферополь выехать, как проспимся, – он с облегчением вздохнул, вылил остатки кофе в раковину и пошел собираться.
Они достаточно быстро добрались до Симферополя, заехали в супермаркет, купили продукты и направились в сторону Бахчисарая. В Соколиное поднялись через полчаса. Через десять минут, поплутав по ухабистым улочкам, выехали на окраину к одиноко стоящему добротному дому, окруженному высоким каменным забором. Гена не стал загонять джип, намереваясь тут же двинуться в горы.
– Пошли, Михалыч, посмотришь.
Дом был небольшим, всего на четыре комнаты, как все старые дома в деревне, но очень аккуратный, с евроремонтом. В самой большой комнате внутренний угол занимал камин из красного кирпича, возле него – два старых кресла и сервировочный деревянный столик на колесиках. На полу – неброский ковер.
Пока Родион осматривался, Гена включил отопление.
– Ну как? – он явно гордился своей покупкой. – Вот, кресла достались от старых хозяев, хочу перетянуть.
Родион задумчиво пригладил темный ежик на голове.
– Ты знаешь, очень неплохо. Здесь не хуже, чем в Коктебеле.
– А главное – лес рядом! Будет время, изучу эти дикие места. А сейчас поехали, давно мечтал подняться на яйлу. В доме был уже несколько раз, а на яйлу так и не ездил.
– Подожди, налей мне.
Они чокнулись и с удовольствием выпили – Гена чуть-чуть, Родион полстакана, – закусили маслинами и, захватив с собой открытую бутылку водки и банку маринованных грибов, вышли из дома.

Дорога шла по краю обрыва, поднималась извилистым серпантином сквозь густой мрачный лес, голые верхушки подпирали бесцветное небо. Стволы были толстые, гладкие, поросшие кружевным молочно-зеленоватым мхом. Внизу деревья росли плотным частоколом и так же плотно лепились на высокой горе с другой стороны. Родион с опаской подумал, что в любой момент на узкую дорогу может рухнуть дерево – даже представил себе, как оно заваливается, выворачивая корнями камни, с шумом и скрежетом ломая ветви. Нет, такого жуткого леса он не видел нигде, лес показался ему угрожающим. Впрочем, это все настроение. Мизантроп чертов! Ничего, после добрых посиделок у камина депрессия пройдет, а сейчас – пусть будут лес, горы, простор яйлы, новые впечатления.
Гена, слегка возбужденный крутым подъемом, вдруг запальчиво произнес:
– Представляешь, Михалыч, каково тут с ружьишком побродить?
– Да не дай боже, – Родион пожал плечами, – без ног останешься, никакое МЧС не вытащит. Нет, здесь я тебе не друг.
– Ладно, сам вижу, что места гиблые, – Гена крепче обхватил толстыми пальцами руль.
Выщербленный асфальт то и дело сменялся полным бездорожьем с глубокими ямами, но Гениной машине все было нипочем. Она гудела, старательно преодолевала препятствия, ныряла в ямы и упорно двигалась вперед, как конь-тяжеловоз. Гена первый раз эксплуатировал ее в таких экстремальных условиях и с опаской поглядывал на датчики: вдруг что-то откажет? Но показатели были в норме, системы работали без сбоев.
Наконец они выбрались на заснеженную равнину и легко покатились по прямой дороге, оставив позади серые, слившиеся с небом, купола обсерватории. Заметив свежую колею, Гена резко свернул и поехал вглубь яйлы.
– Ты куда?
– Михалыч, я недалеко – вон на ту горку поднимусь, и обратно. Хочу осмотреться.
– А выберемся?
Гена усмехнулся.
– Я же не идиот! Тем более кто-то из местных здесь уже катался – видишь, снегом присыпало совсем немного. Да и глубина покрова небольшая.
Они поднялись на холм, колея закончилась. Яйла, насколько хватало глаз, была однообразно белой, только на взгорках снег снесло ветром, обнажилась сухая трава. Из серого неба сыпал едва заметный снежок, но видимость, как ни странно, была отличной. Неожиданно для себя Родион подумал о Крыме с восхищением и светлой печалью – какой же этот полуостров контрастный! Простиравшаяся перед глазами белоснежная пустыня под блеклым небом не была похожа ни на что виденное им раньше, и после сырого жуткого леса показалась последней и, пожалуй, единственной ступенькой в небо. Любимая им Москва по сравнению с бескрайним девственным полотном яйлы представилась грязной, суетной и такой же мелкой, как вся бессмысленная человеческая жизнь.
Вдруг Гена напрягся, словно зверь перед прыжком, медленно достал из машины бинокль.
– Там что-то непонятное. Вроде человек двигается, только очень странно. Ну-ка, глянь, Михалыч, потом я.
Родион неохотно отвлекся от своих возвышенных мыслей, взял бинокль, приставил к глазам. Сначала в поле зрения попали белые взгорки и бесцветные кусты, потом объектив поймал человека в яркой цветастой одежде, совершенно неуместной на белом снегу. Лыжник, что ли? Но почему так странно себя ведет? Человек этот что-то тащил, падал с грузом в снег, снова поднимал тяжесть в руки и крайне медленно, шатаясь, продвигался вперед. Родиону стало не по себе, по позвоночнику пробежал холодок страха. Он передал бинокль Гене. Тот тоже долго всматривался, опустил, задумался.
– Как скажешь, Михалыч, можем уехать…
Он сказал это равнодушно, привыкший за долгие годы службы к странностям и четко усвоивший, что их лучше избегать – так гораздо меньше проблем. Но странная фигура его заинтересовала. Это было приключение, ради которого он и выбрался на яйлу, обидно было бы уехать и не понять, что это. Может, человеку действительно нужна помощь, заблудился…
Но последнее слово в таких ситуациях всегда оставалось за Родионом. Тот равнодушно пожал плечами.
– А смысл? Чтобы потом не спать ночью и гадать, что мы пропустили? Пошли, спасатель, развлечемся.
– Я в тебе не сомневался, – Гена хохотнул и довольно хлопнул его по спине.
Они рысцой спустились с пригорка вниз, долго поднимались на пологую возвышенность, проваливаясь в снежные заносы, наверху остановились отдышаться, увидели яркое пятно совсем близко, на соседнем склоне. Оставалось сто с небольшим метров, их они преодолели почти бегом, рискуя покалечить ноги – странная фигура была уже рядом, и в ней явно что-то было не так. Это настораживало, заставляло торопиться.
Когда мужчины приблизились, человек неподвижно лежал лицом в снегу, по тонким лодыжкам и округлым бедрам видно было, что это женщина. То, что открылось их глазам, оказалось чудовищным и по-настоящему зловещим. Ее джинсы в запекшейся бурой крови были будто изрезаны ножом, в прорехах вздулись кровоточащие рубцы с разъехавшейся в стороны кожей и обнажившимся розовым мясом. Яркая куртка обвисла лохмотьями, и только капюшон, закрывавший голову, был единственным целым предметом одежды. За телом тянулся размазанный алый след, ярко контрастный на белом снегу, в нем лежала толстая металлическая цепь с квадратным камнем на конце – женщина была к ней прикована. Видимо, она выронила камень, прошла десяток шагов, насколько хватило длины цепи, и, обессилев окончательно, рухнула в снег.
Мужчины, оцепенев от ужаса, некоторое время смотрели на безжизненное тело.
– Ё… твою мать! – Гена витиевато выругался. – Разное в своей жизни видел, но такое… Ее что, пытали? Я звоню в МЧС и скорую.
– Подожди, надо посмотреть, жива или нет, скорая здесь может уже не понадобиться.
Родион присел на корточки, осторожно потянул за плечо и перевернул тело на спину. Это была Александра Романова – с мертвым, серым, осунувшимся лицом. Под ее подбородком, исполосовав острым краем нежную кожу в кровь, торчал ржавый металлический ошейник. Родиону стало нестерпимо холодно, его затрясло, горячий ком слюны подкатил к горлу. Он с опаской прикоснулся к ее шее, нащупывая артерию. Вдруг женщина вскинулась, широко распахнула безумные глаза и забилась, пытаясь отползти от Родиона. Но ее удержал ошейник, и она судорожно вцепилась в него изодранными в кровь пальцами.
– Михалыч, я вызываю ментов, МЧС, кого только смогу достать, здесь же уголовка! – Гена рывком достал телефон и стал суетливо что-то искать в телефонной книге. – Пиз*ц, ни одного нужного номера нет, когда надо!
– Отставить! – команда Родиона прозвучала, как окрик на плацу. – Это Александра Романова, она в розыске. Ее надо срочно спрятать. Но сначала снимем железо, а инструменты в машине. Давай, тащим, шевелись!
Гена замер – таким своего шефа он ни разу не видел. Взгляд его стал жестким, тяжелым, лицо побагровело. Перед ним был незнакомый человек – властный, готовый приказывать и не приемлющий возражений.
– Но…
– Делай, что говорю, б*ть!
Гена удивленно присвистнул.
– Ничего себе поворотец! – и, подхватив в широкие ладони камень, тяжело потрусил за Родионом, который уже тащил, перекинув через плечо, глухо стонавшую Ксану.
Они бежали так, будто за ними гнались невидимые преследователи. Гена то и дело оглядывался назад, но ничего подозрительного не замечал – снежная пустыня оставалась такой же пустой. На середине пути тяжело дышавший Родион стал замедлять шаг, остановился, и Гена, сбросив камень с цепью, перехватил тело к себе на плечо. Родион поднял камень и удивился – килограмм десять, не меньше. Как же она его тащила? Случившееся не укладывалось в голове, и от этого ему стало очень страшно – будто в один момент они с напарником переместились в какой-то иной жуткий мир, с кровью и нечеловеческими страданиями.
Возле машины они перевели дыхание, уложили женщину на снег. Гена достал инструменты, ловко раскрутил плоскогубцами винт, цепь с камнем забросил в багажник. Родион про себя отметил его предусмотрительность. Скоро следы припорошит снегом, никто не узнает, что они были на яйле, но лишние улики оставлять ни к чему. Молодец!
Застелив заднее сиденье одеялом из багажника, они устроили Александру, заставили глотнуть водки и, включив обогрев, быстро выехали на дорогу. Гена вел машину крайне сосредоточенно, сжав зубы. Так он в последний раз ехал много лет назад по африканской саванне, спасаясь от террористов. Женщина постоянно стонала, и эти стоны сделали обоих мужчин одержимыми – им казалось, что она умирает. К счастью, никто по дороге не встретился, они благополучно добрались до поселка.
Гена загнал машину во двор, распахнул дверь, и Родион, завернув в одеяло, затащил Александру внутрь, уложил на ковер возле камина. Напарник встал рядом, хмуро глядя на тяжело дышавшую женщину. Такого приключения он не хотел, но с Беловерцевым не поспоришь. Он приказал – Гена выполнил. Служба есть служба.
– Что дальше, шеф?
– Оставь меня с ней, езжай за антибиотиками, успокоительными, избавься от цепи. Из лекарств добудь всё, что сможешь. Мази, бинты, обезболивающее. Хорошо, если найдешь снотворное. Да, нужен шовный материал с иглами, тут такие раны, что бинтами не обойдешься.
– Есть!
Гена выскочил на улицу, завел машину. Скоро умолк вдали шум двигателя, навалилась глухая тишина. И беда.

Родион с ужасом смотрел на истерзанное тело бесчувственной Александры. Несколько дней назад она была свежа, хороша собой и так ему нравилась, что он мечтал с ней немедленно переспать. От мысли, что буквально вчера он молился о ней, и вот она здесь, в окровавленной, дурно пахнущей одежде, вспотела спина. Он совершенно не понимал теперь, что ему делать, и с ужасом смотрел на безобразные раны, не в силах отвести глаза. Никогда в своей жизни он не видел ничего подобного, разве что в кино, но там кровь была ненастоящей, его это не задевало. И уж тем более никогда не оказывал никому никакой медицинской помощи. Эта сторона человеческого бытия – болезненная, трагическая и крайне уродливая – до настоящего момента была от него неизмеримо далека.
Как такое могло случиться, что он, успешный московский бизнесмен, решил спрятать раненую женщину, находящуюся в розыске, и даже отправил помощника скрыть улики и купить лекарства? Нет, это настоящее умопомрачение, бред, мистика! Он, кажется, окончательно сошел с ума! Родион вдруг остро пожалел о том, что согласился ехать с Геной, напрасно покинув такой уютный дом в Коктебеле. Лучше бы он там напился до бесчувствия!
В этот момент Ксана открыла глаза. Взгляд ее сфокусировался на лице Родиона, стал осмысленным, она чуть повернула голову в его сторону.
– Родион… Михайлович?
Ее вопрос немного разрядил напряженную тишину, Родион ей натянуто улыбнулся.
– Ну вот, узнала, значит, все хорошо.
Она медленно поднесла руку и пощупала разодранное горло.
– Где… ошейник?
– Его больше нет, – Родион стащил с кресла подушку, подложил ей под голову, сел на ковер рядом, – расскажи, что с тобой случилось. Сможешь?
Она чуть кивнула и сглотнула слюну.
– Пить хочешь?
– Нет. Расскажу. Была на… работе. Позвонила кума, сказала, что ее забрали в психбольницу. Я… расстроилась, ушла раньше, пошла к ней, но меня не пустили. – Ксана чуть передохнула, и продолжила, будто боялась, что он ее остановит. – Потом …домой. Там телевизор. Пошла за сигаретами. В магазин. Увидела машины с мигалками. Побежала, пряталась на… дачах. Потом ночевала у подруги, утром ушла, – она замолчала, глаза ее затуманились, будто воспоминания были нестерпимыми.
– А потом?
– Ходила в парке, решила идти в милицию. Подъехала машина, накинули мешок, вечером… в кошаре, в горах. Вчера. Нет, …позавчера.
– Кто над тобой так издевался?
– Пастух. Посадил на цепь, вечером хотел… Меня вырвало. На него. Избил плетью. Утром я выломала камень и ушла, – она вдруг стала что-то лихорадочно искать в кармане куртки, вытащила кусок стального прута, длиной в ладонь, показала Родиону.
– Что это?
– Думала, если догонит, вскрою вену на шее.
Родиону стало нехорошо, желудок вздыбился. Усилием воли он сдержал себя и сжал зубы. До какой же степени отчаяния можно дойти всего за четыре дня, если эта нежная цивилизованная женщина готова не раздумывая распороть себе горло?
– Я не убивала, клянусь своей матерью и детьми. Я не убивала, – из ее глаз покатились крупные слезы, рот некрасиво скривился, она отвернулась от него и как-то горестно, совсем по-детски разрыдалась, тело ее затряслось.
Этого Родион вынести уже не мог, рывком поднялся, кинулся в ванную и долго стоял над раковиной, сплевывая мутную слюну. Его била крупная дрожь. С трудом остановив накатывающую горячими волнами дурноту, он заставил себя посмотреть в зеркало – лицо было бледным и перепуганным. Хватит, не барышня! Решение было принято еще на яйле, теперь надо делать то, что он решил, – спасать эту женщину. О том, надо это ему или нет, и какие для него будут последствия, раздумывать поздно, надо действовать. И не смотреть на ее жуткие раны. Если, конечно, получится…
Он включил кран, выпил воды, поплескал на лицо и шею. Так, пора собраться с духом. Хоть что-нибудь делать, только не паниковать. Это перед Геной он выглядел сильным и уверенным, а без него раскис. Сопляк, слюнтяй, белоручка! Родион огляделся вокруг – включенный бойлер с горячей водой, душевая кабина, на полке чистые полотенца, на крючке Генин зеленый халат, в углу – простенькая белая табуретка, на ней тазик для стирки белья. Вроде необходимое есть. Он включил и проверил воду в душе – пошла горячая, пристроил табуретку в кабину, вернулся в комнату. Ксана лежала, закрыв глаза, слезы по-прежнему катились из ее глаз, виски стали мокрыми, грязные волосы слиплись.
– Александра, – он присел рядом, тронул ее за плечо, – сейчас я тебе помогу снять одежду. Потом пойдем в душ смывать кровь и грязь.
– Хорошо, – она открыла измученные глаза и попыталась сесть, но у нее не получилось.
Родион осторожно приподнял ее за плечи, усадил. Голова женщины запрокинулась назад, глаза закатились, но усилием воли она выпрямилась, удержала голову. Он стал ее раздевать, скидывая вонючее рванье прямо на пол. Александра попыталась прикрыть ладошками покрытые синяками груди с торчащими розовыми сосками и поросший светлым волосом пах. Странно, но это ее такое естественное женское движение вдруг привело его в ровное расположение духа, липкий ужас перед видом изуродованного тела отступил, появилась сосредоточенность и четкое намерение довести все процедуры до конца – будто он вынырнул, наконец, из омута собственной паники и уже знал, как не попасть туда снова.
– Александра, не мешай мне, – он мягко отодвинул ее руки в сторону, – мне сейчас не до твоих прелестей. Лучше помоги.
Не обращая внимания на ее смущение, и почему-то обрадовавшись, что она, почти умирающая, так на него реагирует (значит, все будет хорошо!), он продолжил аккуратно стягивать прилипшие к ранам штанины. Не получилось. Тогда он снова уложил ее, отыскал на кухне нож, вернулся и попытался разрезать засохшую ткань. Ксана взвизгнула, по ноге густо потекла кровь. Родион взвыл от бессилия, с трудом поднял ее тело на руки, перенес в душевую, усадил на табуретку, приказав держаться за его шею. Ксана схватилась двумя руками, тяжело повиснув на нем. Включив воду, он начал отмачивать присохшую к ранам заскорузлую ткань, дело пошло быстрее. Александра вскрикивала, больно цеплялась за плечо, но Родион больше не обращал на нее внимания и смывал кровь с ног до тех пор, пока раны не стали чистыми. Несколько открытых ран сильно кровоточили, их срочно надо было зашивать. При мысли об этом его снова замутило, он отвел взгляд и стал аккуратно отмывать ее руки и шею. Сколько же она потеряла крови? Так, держаться, держаться! Ну же, женщина жива, она даже цепляется из последних сил за тебя, ничего страшного не происходит, ты почти справился!
Когда он облачил ее в просторный халат, на улице послышался шум – приехал Гена. Родион вздохнул с облегчением – наконец-то! – подхватил ее на руки, удивившись, почему она такая тяжелая, добрался до спальни и почти уронил на застеленную чистым покрывалом кровать. Он почему-то сильно торопился, словно от его действий теперь зависело их всеобщее спасение, появилось ощущение, что спина его вот-вот взорвется от напряжения.
– Полежи здесь, сейчас будем тебя лечить.
Ксана закрыла измученные глаза и отвернулась, дыхание ее было прерывистым. Гена вошел в спальню с пакетом в руках, Родион с нетерпением посмотрел на него.
– Ну что, получилось?
Гена как-то странно покачал головой и усмехнулся.
– Это тебе не Москва, Михалыч, здесь можно купить всё, были бы деньги.
– Что, так уж и всё?
– Да, даже снотворное и сильный анестетик. Трудно устоять перед пачкой крупных купюр, особенно если ты молодой смазливый провизор.
– Ну, отлично. Потом расскажешь. Давай с ней что-то делать, я один не справляюсь.
– Знаю.

Следующие полчаса для всех троих стали жесточайшим испытанием. Более опытный в делах спасения раненых Гена попытался обколоть воспаленную кожу обезболивающим, начал иглой стягивать рваные края, но толку было мало – женщина металась, стонала, словно он шил вживую. Родиону пришлось придавить ее тело всей тяжестью своего, уговаривать, закрывать рукой рот, чтобы ее крики не услышали на улице. Она выла и рыдала от боли, и Родион плакал вместе с ней. Это был наихудший день в его жизни. Он уже знал, что после этого страшного дня никогда не будет прежним – все, что было до этого ценным, за что он пытался держаться из последних сил, окончательно потеряло смысл. Вся его предыдущая сытая благополучная жизнь не стоила ломаного гроша по сравнению с нечеловеческими муками, которые терпела эта женщина.
Когда раны были зашиты, обработаны и перебинтованы, Гена уколол больной сильный антибиотик и снотворное, а Родион приготовил сладкий чай. Она не могла удержать чашку в руках, ему пришлось ее поить, как ребенка. После завершения всех процедур Ксана, бледная, словно полотно, сразу уснула, едва Родион укрыл ее одеялом, аккуратно подоткнув со всех сторон.
Мужчины вышли из спальни, плотно прикрыли дверь. Гена быстро растопил камин, достал водку, закуску, они оба, не чокаясь, выпили залпом, молча зажевали маслинами и откинулись в креслах, глядя на огонь. Было так тихо, как бывает тихо только в самой глухой деревне – даже соседские собаки замолчали, забившись от холода в свои будки. Чуть слышно потрескивали охваченные пламенем дрова в камине. Обоим казалось, что занесло их на самый край света, до привычной жизни теперь невозможно далеко, и как выбраться из этой глухомани, неизвестно.
Первым нарушил молчание Родион, он чувствовал себя виноватым.
– Что скажешь, полковник?
– Хреново, – Гена налил себе еще водки и, не дожидаясь Родиона, выпил. – Я читал про это убийство. Если учесть специфику Крыма, его наверняка организовали донецкие, им тут киевские конкуренты не нужны. А может, и местные, что еще хуже. А журналистку подставили для прикрытия, ей просто не повезло.
– Так ты не веришь, что она убила?
– Киллера на цепь не сажают, это смешно. Его, как правило, сразу прячут с глаз долой, чтобы заказчика не сдал.
– Я никогда тебя ни о чем противозаконном не просил, и ты имеешь право послать меня на хер. Я не обижусь.
Гена шумно вздохнул.
– Зачем она тебе, Михалыч? Только не ходи вокруг да около, не поможет. Ты мне платишь за службу, ее несу исправно, но в петлю не полезу, извини. Все зависит от того, насколько основательна твоя причина ворошить осиное гнездо.
Родион помолчал некоторое время, задумчиво всматриваясь в языки пламени, будто подбирал нужные слова.
– Хорошо. Я скажу, но решать тебе. Я встретил ее в понедельник, и она мне очень понравилась. Во вторник, во время интервью, назначил свидание. В тот же вечер она пропала. Вчера в Тополёвке я, как последний идиот, молился за нее, а сегодня мы нашли эту женщину на яйле с камнем на шее. Сплошные совпадения! Мистика, в которую я не верю, хоть ты меня убей! Я не понимаю, что происходит в этом гребаном Крыму, а главное – что происходит со мной. Я не понимаю, зачем мне это надо. Но я четко знаю, что должен ей помочь. Можешь считать меня ненормальным. Если ты откажешься, я сделаю это сам.
Гена подбросил дров, пламя вспыхнуло, взметнулось искрами, ровно загудело.
– Михалыч, – он был хмурым, – я не смогу найти киллера, он наверняка под прикрытием местного СБУ. Это не в моих силах, при всем уважении к тебе, даже если я подключу московское начальство.
– Киллер не нужен. Я изучал информацию, которая была в доступе. Им надо было закрыть хоть кого-нибудь в тот же вечер, но женщина исчезла. Время было потеряно, план не сработал. Еще неделя-другая – и кое у кого слетят погоны, об этом деле забудут навсегда. Я хочу, чтобы ты по-тихому собрал всю информацию. Надо доказать ее алиби, больше ничего. Кстати, она во время убийства была в психбольнице, ее там могли видеть. Также я сведу тебя с одним капитаном в управлении СБУ, он поможет с информацией.
– Почему ты решил, что капитан будет помогать?
– Будет. Он мне обязан по уши.
Гена не стал уточнять, чем же обязан Родиону украинский особист.
– А моя работа? Ты мне за ставку шофера и охранника зарплату платишь.
– Я тебе буду платить вдвое больше, а на работе напишешь заявление.
– А если она начнет умирать? Состояние более чем плачевное, может быть заражение крови.
– Если будет, тогда и решим, что делать, ответственность возьму на себя. А сейчас давай действовать по плану. Сначала попробуем вылечить.
Родион даже не представлял себе, какую меру ответственности придется брать на себя в случае плохого исхода, но раздумывать об этом уже не хотел – не было сил. Возникло чувство, что с ним теперь тоже все свершилось, благодаря Александре Романовой и ее нечеловеческой беде, и он как будто смирился с этим, наслаждаясь наступившим покоем.
На стене отчетливо тикали часы, потрескивали догорающие дрова. Гена подбросил поленьев, помешал вспыхнувшие головни кочергой, в комнату от камина хлынул жар.
– Хорошо, я займусь этим делом, вспомню прошлое. А как ты будешь без меня?
– Я уеду в Москву, домой. Мне надоело здесь. Тоска смертная. Крым из меня всю душу вытряс.
– А ее куда? – Гена кивнул в сторону закрытой двери.
– Есть одна идея, но об этом позже. Пока я хочу, чтобы ты остался с ней здесь, в доме, проколол антибиотиками и снотворным – пусть выспится. Ну, перевязки и всё такое… Я уеду на твоей машине, в городе оставлю на стоянке, вернусь к концу недели. А до субботы я как раз определюсь, где ее спрятать. Не получится – поживет в Коктебеле на даче.
– Михалыч, я на работе, мне не выбирать – куда пошлешь, туда и пойду. Но ты, такой благополучный, рискуешь головой. Зачем тебе это?
Родион криво усмехнулся, усмешка показалась Гене горестной, его шеф будто постарел лет на десять.
– Я рисковал в своей жизни только один раз – когда попал в шторм на яхте, да и то не очень сильно. В отличие от тебя, полковник, я чистоплюй. Возможно, это первый в моей жизни вызов, я его принял. Сам себе поражаюсь! В Крыму все не так, невозможно постоянно оставаться в зоне комфорта. Какая-нибудь дрянь обязательно догонит, как в случае с Александрой.
– Михалыч, это лирика, здравого смысла нет.
– Гена, от здравого смысла иногда становится тошно, и хочется как раз лирики, как ты это называешь. Считай, что у меня кризис возраста, и я склонен, наконец, делать глупости. Тебя не заставляю.
– Ладно-ладно, это я так, пытаюсь отговорить…
– Через неделю спрячем Александру, если, конечно, не будет осложнений, вместе уедем в аэропорт, пусть все думают, что ты улетел со мной. Машину твою никто не видел, про дом знаю только я. Вот и действуй, руки у тебя развязаны. О связи договоримся.
– Лады, Михалыч. Считай, что ты меня убедил. Давно не занимался розыском, но, думаю, сноровку не потерял.
– Не потерял, – отозвался эхом Родион.

Они долго сидели у камина, вяло цедили водку, закусывая солеными огурцами, курицей и маринованными грибами. У обоих в этот поздний декабрьский вечер было странное ощущение полной перезагрузки. То, чем они оба занимались раньше, потеряло значимость и обесценилось окончательно, новый день обещал опасности. Вот-вот в их благополучное размеренное состояние ворвется стремительный поток ледяного воздуха и сметет устоявшиеся границы привычной жизни. Хорошо это или плохо? И нужно ли?
Гена, пререкавшийся больше для приличия, на самом деле тихо радовался предложению, даже пальцы скрестил за спиной, чтобы Родион не передумал. Пять лет назад, когда он вышел в отставку и начал незаметно спиваться, Беловерцев нашел его через агентство, взял к себе и доверил охрану собственной жизни. Это придало Гениному бесцельному существованию новый смысл, первое время он ощущал себя востребованным и помолодевшим. Но Родиону никогда ничего не угрожало, и на своей новой работе, сытой и безопасной, Гена скоро почувствовал себя хорошо обеспеченным военным пенсионером. Оставалось спокойно доработать, уволиться и стариться за шахматами во дворике под московскими липами с такими же, как он, одряхлевшими сморчками, обсуждая простатит и политические новости. Он для того и дом в Соколином, подальше от Москвы, купил – чтобы по горам походить, экстрим почувствовать, опасность понюхать, поохотиться втихую – хоть на зайцев, хоть на сусликов. Лишь бы только отодвинуть эту проклятую старость, забыть о ней хоть на время.
А Родион вообще не понимал, что с ним произошло. Ради иллюзорного обещания любви он готов был защищать совершенно незнакомую Александру, рисковать собственным благополучием, подставлять верного Гену. А если он все придумал от нестерпимой скуки? Нет, надо срочно уезжать отсюда! Вернувшись домой, он быстро очистится от крымской скверны, приструнит Виолетту, заживет прежней благополучной жизнью. Александру в Москве он забудет, с головой погрузившись в работу, откроет новые счета в офшорах, станет еще богаче. Пусть так. И, наверное, в глубине души будет гордиться тем, что хотя бы один раз в своей безмятежной жизни сумел принять жесткое, по-настоящему мужское решение и спас женщину.
А спас ли? Может, уже завтра за ним придут с наручниками? Может, это глупое ребячество? Идиот, что он натворил!
Собственные мысли показались Родиону чужими. Он попытался подумать более правильно, но не заметил, как уснул возле погасшего камина, смертельно устав от чужой беды и собственных незнакомых эмоций.

Мои книги на ЛитРес

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *