Она не умела стрелять, 8 глава

Ирина Сотникова. Роман

…Хорошо было в Москве – спокойно, свободно, легко! Проспекты встретили его идеальным полотном асфальтового покрытия, от которого он уже отвык, небо было необъятным, небоскребы – до боли родными. Он с наслаждением рассматривал в окно такси высотные дома, гигантские супермаркеты, эстакады с летящими по ним современными машинами. Дикий Крым с убитыми дорогами долго будет сниться ему в беспокоящих снах, но, кроме этих снов, ничего больше его не взволнует, разве что курсы валют.
Увидев возле входа в дом незнакомый вызывающе красный «вольво», Родион не удивился – нечто подобное он ожидал, но, правда, не в день возвращения после затяжной командировки. Он отпустил такси, подошел к машине, подергал запертую дверь, заглянул внутрь – на переднем сиденье валялся журнал «Playboy» с оголенной красоткой в кожаных трусах и мужские сигареты «Sobranie» в черной упаковке. «Ишь ты, гаденыш, дорогое дерьмо курит», – Родион поморщился, под левой лопаткой заныло от предчувствия неприятностей. По негласной договоренности они с женой старались соблюдать приличия. Что изменилось теперь? Почему она не отправила любовника восвояси? Может, он чего-то не знает?
Дом встретил его знакомыми запахами натурального дерева и полироли, теплом просторной гостиной и непривычной тишиной.
– Виола, я приехал. Ты где?
Никто не ответил. «Странно, где же она, в ванной или бассейне?» Родион заглянул в кухню – прислуги не было, видимо, жена ее отпустила. Он поднялся по ковровой дорожке на второй этаж, и как вкопанный остановился в дверях спальни. В его кровати из натурального дуба, едва прикрыв ягодицы шелковой простыней, сладко спал на животе смуглый красавец, свесив на ковер руку с рельефными мышцами. Его лицо было породистым, словно точеная лоснящаяся морда у элитного жеребца-производителя. Черные как смоль волосы пышной волной лежали на подушке, густая прядь эффектно упала на лоб.
Родион взял стул и сел напротив, разглядывая его обнаженное тело. «Качается, гад», – мысль была мимолетной и равнодушной. По сравнению с красавцем сам Родион был рыхлым и бесформенным, но это его в данный момент не обеспокоило. Он не знал, что делать в такой странной ситуации, и решил подумать – все равно в доме никого не было. По большому счету, ничего плохого не случилось, он и сам иногда участвовал в адюльтере, но никогда не афишировал отношения с временными подругами.
Послышался шум гравия, подъехала машина, хлопнула входная дверь. Виолетта, словно юная нимфа, легко вспорхнула на второй этаж и с ласковым возгласом: «Просыпайся, соня, твоя прелесть вернулась!» – резко остановилась на пороге спальни, ее глаза округлились.
– Он крепко спит, сразу и не разбудишь, – Родион повернулся к ней. – А нельзя его было спрятать? В шкаф, например? Я же предупредил тебя, что прилетаю.
Лицо Виолетты стало злым и обиженным, как у ребенка, у которого отобрали игрушку. Она не нашлась сразу, что ответить, замялась.
– Я звонила, оператор сказала, что твой самолет улетел на временную посадку в Калугу и вернетесь вы только завтра. Поэтому в аэропорт не поехала, была в салоне.
– Ну, кто-то, наверное, в Калугу и улетел, самолетов приземлялось много, места всем не хватило. Может, ты все же отправишь домой этого стриптизера? Мне надо отдохнуть после перелета.
Изумительно красивые глаза Виолетты, мастерски обведенные дорогой косметикой, сузились, она явно не знала, что делать. В этот момент красавец пошевелился, приподнял помятое с одной стороны лицо, приоткрыл сонные глаза.
– Кто здесь?
Увидев Родиона на стуле, он некоторое время пытался сфокусировать взгляд, а когда ему это удалось, презрительно окинул его с ног до головы, задержался на чуть выступающем животе, пробормотал «а-а-а, типа муж приехал…», перевернулся на другой бок и снова сладко уснул. Родион почувствовал ярость. Он давно научился мириться со многими странными и неудобными вещами, но только не с этим, смуглолицым, в собственной спальне.
– Пойдем поговорим.
Он спустился в столовую, Виолетта – за ним. Родион налил себе виски и залпом выпил.
– О чем мы будем говорить, милый? – она села сбоку стола, изящно закинула ногу на ногу. Ее нога в высоком сапоге на шпильке смотрелась шикарно. Дивная была нога, как и вся она сама – от искусственных ресниц до кончиков идеально уложенных волос.
– Ты не хочешь объясниться?
– А что тут непонятного? Тебя почти год не было, я одна, мне надо как-то заботиться о собственном здоровье.
– Ну и как забота?
Виолетта дерзко посмотрела ему в глаза, издевательски скривила яркие губы.
– Гораздо лучше, чем было с тобой.
В этот момент в кухню вошел красавец в халате, небрежно распахнувшемся на груди и обнажившим мощные мышцы. Этот халат Родион покупал в Англии. С ручной отделкой, из натуральных волокон, он стоил бешеных денег и был самым любимым в домашнем гардеробе. Почему-то Родион не мог оторвать взгляда от собственного халата на чужом теле, будто перед ним двигался живой манекен.
Не замечая Родиона, будто его не было, красавец лениво обратился к Виолетте:
– Солнце, мне срочно нужен кофе.
– Я занята, милый, у меня важный разговор.
– Накажу, – красавец произнес это с недовольным выражением лица и, чуть вихляя задом, направился к кофейному аппарату. – Ну? И как эта хрень включается?
«Да-а, – подумал Родион, – в моем собственном доме всё окончательно запущено. Интересно, в каком ночном клубе она отыскала этого питекантропа и сколько ему платит?»
– Не буду вам мешать, – он поднялся со стула и направился к двери.
Когда он в прихожей с раздражением пытался продеть левую руку в дубленку и никак не мог поймать ускользающий рукав, вошла жена, вид ее был крайне недовольным.
– Ты же понимаешь, что тебе не стоит обижаться и тем более что-либо предпринимать?
Родиону стало любопытно – вот так, сразу, брать быка за рога? За кого же его держит это двадцатисемилетнее создание?
– Поясни.
– У тебя второй по величине пакет акций после моего отца. Ты его получил сразу после свадьбы. Продолжать?
–То есть, если я откажусь от акций, твой отец избавит меня от тебя? – Родион решил поинтересоваться на всякий случай, он и так знал, что она ответит.
Лицо ее стало непривычно жестким, в глазах вспыхнула настоящая злоба.
– Ты лишишься всего. Мне нравится этот дом. И я как твоя жена имею полное право на компенсацию. За моральный ущерб, – взмахнув гривой волос, Виолетта гордо ушла прочь.
Ничего себе! Она что – вот так, сходу, – решила угрожать? Родион достал спрятанную в шкафу дорожную сумку, вышел на улицу, вдохнул морозный воздух, показавшийся слишком холодным. Слегка заболело горло. Он почувствовал себя пустым, словно мятая пластиковая бутылка из-под колы. Горячо любимый дом, в который он так мечтал вернуться, в один момент стал враждебным. Не оглядываясь, Родион направился к воротам, набирая по дороге номер такси, в машине он забронировал гостиницу.
На понедельник был назначен совет директоров, где он должен был отчитаться по крымскому филиалу, внести предложения по размерам финансирования и снять с себя полномочия. Как убить время до понедельника, он не знал. В этот холодный одинокий вечер – первый московский вечер после возвращения домой, о котором он так страстно мечтал, – Родион плотно и со вкусом поужинал в ресторане, а потом до поздней ночи бродил по заснеженной набережной, разглядывая влюбленные парочки и наслаждаясь видами Москвы-реки. Телу почему-то стало жарко, он даже вспотел, распахнул дубленку. На душе, наоборот, было непередаваемо стыло и мерзко, будто его обокрали, лишив самой ценной и горячо любимой вещи. Он не мог понять истинную причину своего уныния, и дело было не в блудной жене.
На следующее утро, когда Родион уже почти придумал, как провести эти два бесполезных дня, у него неожиданно поднялась температура, разболелась голова. Раньше он никогда не болел, но именно теперь, когда это было совсем некстати, навалился несуразный, неизвестно откуда взявшийся грипп. Он вспомнил, как в самолете позади его сиденья кто-то настойчиво чихал и сморкался, и еще тогда подумал, что в таком герметичном пространстве легко можно подхватить любую заразу. Лучше бы не думал!
Болезнь оказалась тягучей, изматывающей – першило в горле, заложило нос. Когда становилось совсем плохо, он спускался в аптеку и принимал лекарства, которые ему советовал купить провизор. Легче не становилось, он почти все время спал, пребывая в болезненном полузабытьи. Правда, к вечеру воскресенья температура немного упала, оставив липкую слабость и непривычное головокружение. К счастью, машина осталась в Коктебеле, за руль садиться не надо было, он наверняка бы не выдержал бешеного темпа московских проспектов.
На совещании в понедельник Беловерцев был вялым, весь его боевой задор куда-то исчез – ему стало безразлично, что будет с крымским филиалом, в который он вложил так много сил и собственных денег. Когда был назначен другой руководитель, Родион равнодушно передал папку с отчетами, прокомментировал служебную записку и пожелал удачи. Внезапная болезнь иссушила его – интерес к работе пропал, тело ломило, в голове было пусто, не хотелось двигаться и думать. Наверное, надо было отлежаться как следует и, возможно, привыкнуть к новому состоянию, когда старые привычные дела закончились, а новые еще не случились. Скорее всего, у него самый настоящий стресс после крымских неприятностей, и болезнь сумела свалить его с ног именно по причине этого стресса.
Он забрал вещи из гостиницы и вернулся домой. К черту «питекантропа», это, в конце концов, его дом. Поменяв постельное белье, он с наслаждением уснул в собственной спальне, впервые за последние дни почувствовав настоящее облегчение. Он дома, и это значит, что все будет хорошо. Когда сон стал особенно спокойным и глубоким, ему приснился гигантский рабочий со свирепым лицом, забивавший кувалдой в бетон толстый металлический штырь. Голове от гулких ударов стало больно, и Родион никак не мог понять, зачем бить с таким остервенением, но страшный рабочий не унимался. В конце концов, ему удалось разлепить воспаленные от навалившейся температуры веки. Он долго прислушивался, пытаясь понять, что происходит, и с трудом осознал, что это не кувалда, а басы – в гостиной на полную громкость был включен музыкальный центр, грохотала музыка.
– Госс-споди, да что же это? – Родион с трудом поднялся, подошел к балкону – ночной двор, ярко освещенный фонарями, был заполнен машинами, возле них слонялись охранники. – Ясно. Очередная вечеринка. Отвык, батенька. Добро пожаловать домой!
Зачем он разговаривает сам с собой вслух, Родион так и не понял. Наверное, чтобы не озвереть от ударов, разрывающих мозг. Снова ехать в гостиницу не было сил, грипп не отпускал. «Вещи стоят в прихожей – Виола должна была понять, что я дома. Наверное, она это сделала мне назло. Впрочем, неважно, сегодня я точно умру». Родион тщательно запер дверь на внутренний замок и, словно раненый зверь, заполз под одеяло и накрылся с головой.
Родион не умер, но еще бесконечные пять часов, валяясь с широко открытыми глазами, слушал поп-хиты, смех, чьи-то голоса на этаже, стук кровати о стену в соседней спальне. В дверь то и дело ломились, даже стучали кулаком, раздавался мат – похоже, спален на всех не хватало. Он лежал, разглядывал натяжной потолок с хрустальными светильниками и думал, что никогда его так не унижали.
В молодости, после категоричного отказа уступить выгодный контракт более успешному конкуренту, его силой увезли на чужую дачу, закрыли в комнате со всеми удобствами и холодильником, полным еды и напитков, продержали в ней три дня. Но его похитители отнеслись к нему с уважением, мотивировав это тем, что в будущем не раз пересекутся пути. Он тогда этого не понимал, кипел от гнева, метался. Потом приехал отец, объяснил правила. Родион документы подписал и с тех пор таких ситуаций не допускал. Но тогда это было даже не унижение – скорее уступка. Его вынужденно-добровольный брак с Виолеттой тоже был уступкой – с него начался большой бизнес.
Да, возможно, такие уступки можно было назвать унижением высшего порядка, но он ни разу не чувствовал подобной боли и такого бессилия, как сейчас, в эту дикую ночь – он забился в свою нору и боялся показаться, пока в его доме бушевала и гремела вечеринка. Понятно было теперь, почему его шеф так был заинтересован в том, чтобы удачно пристроить свое «сокровище», – видимо, кто-то уже хлебнул с ней проблем. Снизу, перекрывая музыку, раздался истошный визг. Он нарастал и оборвался на какой-то совершенно непостижимой ноте, когда начало закладывать уши. «Интересно, они там совсем обкурились? Или режут кого-то?» Его сердце бешено заколотилось, готовое вот-вот разорваться на тысячи мелких кусков. Он подумал, что еще немного, и сам начнет выть от отчаяния, которое стало настолько сильным, что справиться с ним было невозможно. Захотелось сделать что-то из ряда вон выходящее – например, со всей силы удариться лбом о стену, чтобы потерять сознание и навсегда перестать чувствовать боль и стыд. Или начать крушить мебель, бить стекла. Нет, это неправильно, он не будет уподобляться тем, кто бесновался внизу.
Родион подумал о предстоящем отпуске, зачем-то вспомнил о своей даче в Крыму. Совсем недалеко от Коктебеля, в горах, пряталась Ксана. От этих воспоминаний гадкая музыка стала глуше, головная боль чуть стихла. Мысли об Александре были безмятежными, сладкими, успокоили взвинченные нервы, и Крым уже не казался таким пугающим – скорее милым и непосредственным, словно неразумное дитя среди умудренных жизнью взрослых. Нет, в Коктебель ехать нельзя. Он твердо решил не возвращаться к этой женщине ни под каким предлогом и не собирался менять принятое решение.
Хорошо, если не в Крым, то куда? Где можно прожить месяц без проблем и собрать себя заново? Хорошенько подумав, Родион решил лететь в Хельсинки – там зима, покой, счастливые приветливые иностранцы, аккуратные разноцветные дома, яркие ночные огни. Он представил себе, как будет бродить по улицам чужого города и думать. О Ксане? Пусть и о ней, неважно. Главное – он найдет, наконец, долгожданный покой, соберется с духом, решит, как приструнить жену. Всего несколько лет назад его брак обещал быть успешным, но все изменилось, жить дальше он так не сможет. Виолетта вытеснила его из собственного особняка, до краев заполнив любимый дом своими «духовными потребностями». И он ей это позволил сам, потому что малодушно сбежал в Крым, оставив жену одну. Тогда этот вариант казался единственно правильным, вполне разумным. А был ли другой? Да нет, не было других вариантов. Он настолько устал от своей супружеской жизни за три бесконечных года, что готов был бежать хоть на край света. Поэтому придумал идеальный бизнес-план о крымском подразделении. Только так можно было убедить ее отца в том, что его возможное долгое отсутствие в Москве – тоже уступка бизнесу, и Виолетте придется потерпеть ради будущих благ.
Родион вспомнил, как в течение трех месяцев тщательно изучал специфику Крыма и украинское налоговое законодательство, и громко расхохотался, не опасаясь, что его кто-то услышит. Когда он приехал в Крым, все эти сведения оказались неактуальными, давно устаревшими. Правда, шефа убедили. Господи, как же все они, московские небожители, далеки от реальности!
Утром, спускаясь на кухню, Родион с сожалением рассматривал последствия ночной оргии. На диванах вповалку спали полуголые люди, ковры были загажены напитками, едой, блевотиной, шторы оборваны. «Интересно, во сколько ей обойдется вызов клининговой компании? Наверное, в месячный бюджет городской школы». Он вызвал такси и уехал на работу – подписать бумаги на отпуск и закончить дела. Вечером, вернувшись домой, он неожиданно застал Виолетту с подругой – девушки мирно сидели в идеально убранной гостиной и смотрели телевизор. Подруга была бледной, с отечными веками. Лицо Виолетты, наоборот, казалось свежим, чистым, невинным, будто не она развлекалась всю ночь.
Родион прошел в столовую, открыл и закрыл холодильник – еды не было. Он включил кофейный аппарат.
– Привет, – она остановилась в дверях кухни, странно спокойная.
Родион не ответил.
– Почему ты со мной не разговариваешь?
– Нет сил после вчерашнего, я болен.
– Ну прости, котик, мы немного порезвились.
– Я понял. Сегодня ночью я улетаю в Хельсинки. На месяц. Новый год будешь встречать со своим стриптизером.
– Как?! – на ее лице отразилось разочарование. – Но я не могу без тебя!
– Извини, твои вечеринки не для меня, я не обязан участвовать в вашей грязной групповухе.
Лицо Виолетты стало злым, глаза сверкнули, и Родион подумал, что она становится уродливой.
– Ты об этом пожалеешь!
– Ты меня пугаешь второй день, я устал бояться.
Родион выплеснул остатки кофе в раковину и вышел из кухни. Боковым зрением он заметил, что зрачки жены неестественно сужены, но не удивился этому. Он больше ничему не удивлялся.
В аэропорту вместо билета в Хельсинки Родион неожиданно для себя взял билет в Симферополь, приземлился в аэропорту к семи утра и уже через два часа, заплатив совершенно безумные деньги таксисту, ошалевшему от такой невероятной удачи, был в Коктебеле.
Он долго принимал душ, словно хотел смыть с себя всю грязь, в которой так неосмотрительно выпачкался в Москве, потом ушел на берег. Море тихо ворочалось у его ног, словно живое инопланетное существо в «Солярисе». Оно в один момент убаюкало его тревогу, избавило от нечеловеческого напряжения. Глядя в небо, подернутое утренней дымкой, Родион принял окончательное решение разорвать нездоровые отношения с женой, словно море подарило ему подсказку, в которой он так нуждался весь последний год.
Почему он обязан жить с Виолеттой? Только потому, что его – избалованного, холеного и беспечного – самого купили для нее, как дорогую игрушку, потешив самолюбие престижной должностью? Вот именно, купили! Эта простая и крайне неудобная мысль неприятно покоробила, но принятое решение уже освободило от невыносимой тоски, которая изводила его столько времени, позволило дышать полной грудью, будто открылся, наконец, свободный от препятствий путь. А до этого он мыкался в потемках, словно слепой щенок, и не знал, где находится выход. Совсем близко, в горах, пряталась Александра. Скоро ее увидит и, наверное, позволит себе поцеловать по-настоящему.
Родион перестал сопротивляться своим желаниям, у него на это больше не осталось сил.

После отъезда шефа Гена заселился в однокомнатную квартирку, которая находилась в девятиэтажном доме и была похожа на конуру. Проезды между высотками были узкими, всего на один автомобиль – не дай бог встречный! Автостоянок в проекте не предполагалось – только детские площадки и скверы. Создавалось впечатление, будто во времена проектирования о владельцах машин никто не думал. Впрочем, в то время не было такого количества автомобилей, архитекторы тут ни при чем. Чертыхаясь, Гена с трудом воткнул рыло своего джипа между двумя чахлыми деревцами, едва не наехав на песочницу, и направился в свое временное жилище.
За последнюю неделю он смертельно устал, кинувшись с давно забытым рвением в знакомую работу. Надо было встречаться с людьми, следить, разговаривать, выяснять, много ходить и быть настороже, чтобы не пропустить возможную опасность. Он отвык от постоянного напряжения и с раздражением стал замечать, что тело потеряло былую сноровку, стало тяжелым и неповоротливым. Гена дал себе обещание после решения всех проблем начать новую жизнь – с диетой, спортзалом и еще чем-нибудь скучным, но чрезвычайно полезным. А сейчас надо было выполнить задание Родиона. Чем быстрее он соберет нужную информацию, тем быстрее его хозяин освободится от этого неприятного дела. Несмотря на усталость, последние события наполнили Гену давно забытым ощущением настоящей охоты, это ощущение будоражило нервы, заставляло чувствовать себя моложе. Он искренне радовался тому, что явных ошибок пока не допустил. Но обольщаться не привык.
Ему удалось довольно быстро взять письменное признание пожилой медсестры, которая в день убийства принимала посетителей во втором отделении психбольницы. Женщина оказалась злой, глупой и жадной – за небольшую по меркам Гены сумму подписала все, что он потребовал. С санитарками тоже получилось удачно – старшая, Настасья, хорошо запомнила упавшую перед тачкой с грязным бельем женщину. Запись разговора, письменное свидетельство с подписью были у него. К Светуле, которую давно выписали и отправили домой в Перевальное, он поехал, когда закончил дела в психбольнице, – она прекрасно помнила, кто дежурил в тот день в госпитале. Признание молоденькой медсестры, которая вколола Светуле нужный препарат, Гена получил быстро. В таких вещах он был мастер – припугнул девушку как следует, та все и выложила как на духу, размазывая трясущимися руками по лицу грязные от косметики слезы.
Вести расследование было легко, ему никто не мешал. Более того, никто даже не обеспокоился тем, чтобы убрать свидетелей – видимо, сразу после убийства арест преступницы казался решенным вопросом. А когда она исчезла, это дело превратилось в ту самую «занозу в заднице», которую лучше не трогать, чтобы не беспокоила лишний раз. Алиби Ксаны лежало на поверхности, его легко можно было вытащить, но, видимо, никого, кроме Гены, это происшествие уже не интересовало – к тому времени прошло чуть больше двух недель, о нем благополучно забыли. Ну что ж, забыли – так забыли. Тем лучше для Александры Романовой.
Гена вышел из лифта, проклиная все на свете – поздний вечер, восьмой этаж, сырую погоду, квартиру, похожую на скворечник, свое собственное одиночество, которому не было конца и которое становилось особенно навязчивым по вечерам. С этим одиночеством его сможет примирить только смерть, но до нее надо было как-то дотянуть. Очень хотелось в Соколиное – в горы, поближе к дикой природе, и Гена решил на выходные обязательно уехать из города. Пора было немного расслабиться, он это заслужил.
В прихожей Гена понял, что в квартире кто-то есть, несмотря на привычную тишину. Очень тонко пахло едва уловимым ароматом весенних цветов. И кофе. Он подобрался, молниеносным движением вытащил нож и бесшумно двинулся по узкому темному коридорчику в сторону кухни. За столом, держа на весу фарфоровую чашечку, которую он при заселении спрятал в дальний угол шкафчика, сидела женщина и не отрываясь смотрела на освещенные окна дома напротив. У нее была стройная фигура, длинные ноги. Колени, обтянутые тонкими чулками и едва прикрытые обтягивающей юбкой, показались ему идеальными. На вид ей можно было дать и тридцать, и пятьдесят. Длинные темно-пепельные волосы, собранные на затылке в сложную прическу, уравновешивали несколько тяжеловесные черты лица, усиливая сходство с древнегреческой богиней. Гена внезапно почувствовал странную щемящую тоску – незнакомка была так же невыразимо прекрасна, как и мечты полузабытой юности. В те далекие годы такие красотки доставались его более удачливым сверстникам, вроде Родиона.
Гена пришел в замешательство, эти мысли окончательно испортили ему настроение.
Женщина очень спокойно повернула голову в его сторону, лицо ее оказалось застывшей маской с пустым, ничего не выражающим взглядом. Она заговорила низким, чуть хрипловатым голосом, и от этих странных хриплых ноток у Гены по спине пробежал холодок.
– Уберите оружие. Я ваша квартирная хозяйка. В агентстве мне дали неправильный телефонный номер, не смогла дозвониться. У меня ключи.
Номер и не мог быть правильным – квартиру оформили на чужой паспорт, номер придумали. Гена спрятал нож, шумно устроился за столом напротив. Зверски хотелось есть, но для этого надо было выпроводить эту фифу вон и заняться ужином.
– Вам нужен мой номер телефона?
– Да.
– Ну вообще-то мне не нравится, что вы вошли без моего ведома, – он проговорил это с явной угрозой, но она даже не пошевелила тонкой бровью.
– Можете проверить мои отпечатки пальцев – они на кухне и в туалете. В комнате я не была, в ваших вещах не рылась.
Гена вздохнул, щелкнул кнопку электрочайника и прямо из банки насыпал себе в чашку растворимый кофе.
– Вы что, постоянно теперь будете так заходить? Без предупреждения?
– Нет. Вы мне дадите телефон, раз в месяц я буду звонить, приходить и осматривать квартиру. Это прописано в договоре.
– Я не смогу дать вам телефон.
– Тогда я буду приходить без предупреждения.
– Б*ть… – Гена засопел и отвернулся от нее.
Женщина поднялась, оказавшись неожиданно высокой. У нее была гибкая фигура танцовщицы, идеально ровная спина. «Интересно, сколько ей лет? Лицо гладкое, морщин немного, а глаза как у старухи – пустые, перегоревшие». Такие глаза он видел только на войне.
– Простите за вторжение. Заеду через месяц. Проверять буду сантехнику и состояние газовых приборов, я несу за них ответственность. Это тоже прописано в договоре. Комната меня не интересует.
Она закончила свой монолог и вышла в коридор. Совершенно завороженный этой странной женщиной, Гена двинулся за ней. Она самостоятельно надела темное пальто, водрузила на голову черную фетровую шляпку с какой-то нелепой загогулиной, сразу сделавшись похожей на ведьму Маргариту из фильма по роману Булгакова. О том, чтобы подать ей пальто, у Гены даже не возникло мысли. Привыкший контролировать каждое событие своей жизни, он не мог взять в толк, как могло случиться, что в его логове оказалась чужачка, и злился. Где он допустил ошибку, чем ему это может грозить? Может, она и есть убийца? Тогда почему не застрелила его сразу?
Когда за ней захлопнулась дверь, он долго стоял в коридоре, покачиваясь с носков на пятки, и даже заглянул в зеркало – не осталось ли там ее отражение. «Действительно, ведьма! Наверняка, одна из городских сумасшедших! Увижу в следующий раз – припугну». Но мысль о том, что ее можно припугнуть, показалась жалкой: в глазах женщины страха не было, только унизившее его полное равнодушие. «Тогда утоплю в ванной», – мрачно пообещал себе Гена и направился в комнату. Есть перехотелось. Он устроился на диване и включил телевизор, но на экран смотреть не стал. Оставшийся в коридоре и кухне тонкий запах легких весенних духов взбудоражил его воображение, заставив испытать острое сожаление, что он никогда не был женат и до сих пор один. Ему пятьдесят. А что дальше?
Еще десять лет назад одиночество его полностью устраивало. Никому ничего не надо было объяснять, переживать, что дома останется ребенок-сирота. Всегда можно было нагнать таинственности вокруг своей персоны и легко исчезнуть из любых отношений, не прощаясь. Впрочем, дамы особого интереса к Гене не проявляли, внешностью он не выдался. Кожа с подросткового возраста была побита оспой, черты лица будто грубо сработаны из куска дерева, и в нем – маленькие глазки-буравчики под густыми нависшими бровями.
К себе Гена относился с юмором и на разборчивых дам не обижался, а неразборчивых обходил стороной. Сослуживцы иногда в шутку называли его «Шреком», и он действительно был на него похож – такой же большой и неуклюжий увалень. Но, если возникала необходимость, он становился ловким, подвижным, на заданиях считался одним из лучших. А потом его комиссовали по возрасту – на смену пришли более молодые, сильные, сообразительные, жестокие.
Оставаться в штабе Гена не захотел – слишком унизительно было чувствовать себя старой заезженной клячей, которую держали в конюшне из милости, в знак уважения к прошлым заслугам. Именно тогда Гена впервые почувствовал, как плохо быть одному – никто в нем больше не нуждался, хотя оставались и силы, и навыки. Но ему повезло. Удачно устроившись на работу к Родиону, Гена ожил, бросил пить и скоро стал гордиться тем, что они оба такие убежденные холостяки. Это казалось ему высшей степенью мужской самодостаточности. Но, к неудовольствию Гены, через год его шеф женился. Узнав Виолетту поближе, Гена утвердился в мысли, что это крайне неудачный брак, но хозяину ничего не сказал – сами разберутся. А в последнее время его наниматель слишком много внимания стал уделять случайно спасенной ими Александре Романовой. Впрочем, она того стоила. По сравнению с вертихвосткой Виолеттой Ксана была настоящим сокровищем. Но об этом он Родиону тоже ничего не сказал, опасаясь усугубить и без того тяжелые отношения хозяина с женой.
Так и не додумав свои невеселые мысли, навеянные странной гостьей, Гена уснул под включенный телевизор.

…Жизнь в монастыре оказалась совсем не такой, какой Ксана могла себе ее представить даже в самых неопределенных фантазиях. Она ничего не знала о монастырях, поэтому и фантазий особенных не было. В очередной раз за столь короткое время она попала в новую непривычную среду и постаралась ничему не удивляться, приберегая эмоции для более подходящего случая.
Комнатушка, где Ксане предстояло провести много дней, находилась в деревянной пристроечке за трапезной рядом с монастырским продуктовым складом и кухней, имела отдельный вход. Это подходило Ксане как нельзя лучше – здесь легко было скрываться от любопытных глаз жительниц монастыря.
Распорядок дня был неизменный. Подъем в шесть утра, утренняя служба, трапеза, снова служба. Одетая в длинную шерстяную юбку, шаровары, толстый свитер и ватник, подвязанный веревкой, она старательно выполняла задания поварихи – чистила картошку, мыла посуду, убирала трапезную. Жительницы монастыря смотрели на нее настороженно, отводили глаза при встрече, будто скрывали что-то. Довольно быстро Ксана поняла, что благодаря ей многие из них освободились от епитимьи по кухонным работам и опасались возвращения старого порядка. Но монашенки беспокоились напрасно: свою новую территорию Ксана уступать не собиралась и, если ей предлагали помощь, делала строгое лицо, отрицательно качала головой, опускала взгляд в пол, как научила ее матушка. Скоро ее оставили в покое. Одиночество оказалось благодатным и насыщенным нехитрыми однообразными событиями.
Как ни странно, Ксана очень полюбила гулять на монастырском кладбище. Это было удивительное место – совсем не страшное, как ей подумалось в первую ночь, спокойное, похожее на затерянный мир, где больше не существовало зла. Здесь легко дышалось и мечталось. Могилы были старые, полуразрушенные, с покосившимися оградками и разбитыми надгробиями. После пережитого, когда смерть заглянула ей в глаза, она почувствовала себя сопричастной к тем, кто давно покинул этот мир, и по доброй воле начала ухаживать за могилами монахинь – расчищала мусор, убирала сухие ветки и камни.
Ей нравилось проводить время в этом печальном месте и наблюдать, как ползет с гор туман или покрываются изморозью каменные кресты. Рано утром ночные заморозки оставляли на деревьях и траве ледяной налет, а днем низкое зимнее солнце пыталось растопить иней, в природе становилось влажно и сыро. Иногда выпадали теплые, солнечные деньки, но здесь, в горах, это случалось редко, и мелкий моросящий дождь шел намного чаще, он был Ксане по душе. Ей казалось, что он помогает ей окончательно исцелиться от пережитых бедствий.
Именно здесь, в монастыре, Александра вдруг остро осознала, насколько замечательной была ее жизнь раньше. Но она этого не понимала – жила по инерции, как во сне, погрязнув в собственных иллюзиях, и ничего не предпринимала. Главные ее грехи были в том, что она совершенно напрасно тратила драгоценное время на ничтожного Жорика, страдала от депрессии, ненавидела себя и, возможно, именно за это так жестоко поплатилась.
Она больше не торопила медленно плывущие дни, наслаждаясь покоем. Ушли в прошлое все, кого она знала, даже Родион. Ей было спокойно от того, что этого мужчины больше не будет в ее жизни. Последний всплеск чувств был ярким, но время любить закончилось, и Ксана была рада такому повороту событий. Ей больше не хотелось испытывать душевные потрясения – ждать, надеяться, разочаровываться. Теперь, если будет дано, ей бы хотелось жить по-другому – знакомиться с новыми людьми, путешествовать – пусть для начала по Крыму, учиться. Она давно хотела освоить менеджмент и бухгалтерию. Технологии продаж увлекали ее так же, как и острое желание писать. А потом, когда она заработает и соберет деньги, обязательно бросит хлопотную журналистику и откроет магазин. Что она будет предлагать своим клиентам, Ксана пока не придумала. Может, книги или, например, цветы. Или что-то особенное, чего нет у других. Но это будет так замечательно – распоряжаться собой, строить планы, добиваться целей, искать что-то новое. В монастыре Ксана позволила себя мечтать, и эти мечты с каждым днем становились более яркими, живыми, наполняли ее хорошими предчувствиями близкой весны и новой жизни.

…Однажды, после воскресной службы, когда Ксана отдыхала у себя в келье, к ней зашла матушка Ефросинья.
– Иди, дитя, к часовне, тебя ждут, – она посмотрела на нее строгим и, как показалось Ксане, осуждающим взглядом, опустила глаза и тихо вышла.
Ксана села на койке, сердце ее бешено заколотилось. Кто ее может ждать? Родион? И тут же резко одернула себя – что ты выдумала? Он уже давно забыл о тебе! Может, это верный полковник Гена с новостями? Только бы не с плохими!
Ксана глубоко вздохнула, удивленная такой бурной реакцией на известие, тщательно завязала поясом тулуп, спрятала волосы под платок и пошла на кладбище. Предчувствие не обмануло – Родион стоял возле старой часовни и внимательно смотрел, как она идет по кладбищенской аллее. Сердце Ксаны затрепыхалось, спине стало жарко, но она больно ущипнула себя за руку и смело подошла, стараясь казаться спокойной.
Он сильно изменился – его лицо стало бледным, осунувшимся, под глазами залегли тени, морщины обозначились отчетливее, будто перед ней стоял предельно уставший мужчина, измученный тайным недугом.
– Привет, – он поздоровался осторожно, словно не знал, что сказать.
– Вы же уехали навсегда, – Ксана ответила сдержанно.
– Обстоятельства изменились, – Родион очень внимательно разглядывал ее лицо несколько секунд, потом добавил, – пойдем, погуляем в лесу, поговорим. Здесь у вас хорошо.
– Ладно.
Он подал ей руку, помог переступить через разрушенную стену, они направились в обход кладбища по тропинке – Родион первый, Ксана за ним. Скоро тропинка расширилась, вывела их на поляну, за которой начинался лес.
– Как ты живешь здесь?
– Очень спокойно, спасибо вам, Родион Михайлович, на службы иногда хожу. Молитвы выучила. Привыкла молчать, и это замечательно. Благодаря матушке все оставили в покое, только иногда при встрече зачем-то говорят «спаси господи» и крестятся. Странно, но здешние монашенки не любят убогих и постоянно сплетничают обо мне. А в общем мне нравится. Что там, в большом мире?
– Все хорошо. Гена в январе должен закончить работу. Главное, чтобы его доказательства приняли в дело. Наверное, придется через Москву…
Он стал подробно пересказывать все, что услышал от навестившего его на днях напарника. Ксана слушала очень внимательно. Это были хорошие новости, они давали надежду на окончание затворничества в скором будущем. Даже известие о том, что Инна была любовницей ее мужа, ее не взволновало – ее вообще больше не волновало прошлое, только будущее. Правда, непонятно было, зачем Родион приехал сам лично, прислал бы Гену. Что он хочет ей еще сказать? Что-то очень личное? Но плохих предчувствий не было, наоборот, грядущее как-то очень естественно вписывалось в ее мечты.
Они пошли рядом, касаясь друг друга рукавами. Под ногами шуршала прелая листва, чуть горьковатый запах грибницы щекотал ноздри. Где-то сбоку плыло оранжевое зимнее солнце, почти ничего не освещая – в полуденном лесу было холодно, сумеречно. Ксана подумала, что вот так бродить по лесу она могла бы вечно – молчать и чувствовать, что рядом Родион, сильный, не побоявшийся ее защитить. И ничего больше не нужно, только она, он, тишина и запахи леса…
Но ее спутник не собирался молчать и неожиданно спросил:
– Как ты жила до всех этих событий?
Она удивилась вопросу, но в лесу было так хорошо, что вопрос показался вполне уместным. Действительно, а как она жила? Ксана пожала плечами.
– Плохо жила, неправильно. Думаю, оттого и попала во все эти передряги. Слишком баловала детей, боялась остаться одна, терпела унижения. Только сейчас поняла, как была неправа. Так что зря вы надо мной смеялись – мой роман тут ни при чем. Если человек ощущает себя жертвой, его обязательно потащат на заклание, как овцу.
– Ты его любила?
Ксана замолчала, ее вдруг захлестнула обида, она споткнулась, и Беловерцев поддержал ее под локоть.
– Если не хочешь, не говори.
– Да ладно, теперь ничего не страшно. Да, сильно любила. Просто тогда умер папа. Он был пьяница, но очень добрый и веселый, мы с мамой ни в чем не знали отказа. Когда это случилось, я уже встречалась с Георгием, мне показалось, что он такой же – веселый, добрый, умный, щедрый. Горе подкосило нас с мамой, мы сразу и не поняли, какой он на самом деле. А потом стало поздно – родились дети, он начал хорошо зарабатывать, я оказалась в безвыходном положении. Не хочу вспоминать. Это была моя самая большая глупость – столько лет жить с ним. Ну а вы?
– Что я?
– Как вы живете? – у Ксаны вдруг появилось желание поддеть его, такого серьезного и уставшего.
– У меня изумительно красивая молодая жена, умница во всех отношениях.
– Я рада, что вам так повезло, – она сникла, ей стало зябко. «Господи, ну куда ты полезла, кто тебя потянул за язык? Остановись, он тебе не друг! Просто решил помочь, возвращает долг и не больше. Хватит обольщаться! До хорошего это не доведет!» Ксана расстроилась совсем и решила срочно вернуться в монастырь.
Он посмотрел на нее сбоку странным взглядом, его глаза были угольно-черными, с искрами внутри, они притягивали ее, заставляя чувствовать необъяснимое волнение. «Уходи, уходи! Ну, что ты смотришь на него, глупая!»
– Только она, не стесняясь, спит со своим любовником в моей кровати.
Не ожидая такого откровенного ответа, Ксана растерялась, отвела наконец от него глаза и вспыхнула, словно нечаянно заглянула в приоткрытую дверь чужой спальни. Не давая ей опомниться, он остановился, взял горячими ладонями ее лицо и нежно провел кончиками пальцев по тонкой коже замерзших щек. Ксана застыла, не веря тому, что он стоит совсем близко и она может чувствовать его горячие ладони, и сколько угодно вдыхать его свежий запах, от которого вдруг закружилась голова. Ощутив его сухие теплые губы, которыми он требовательно прижался к ее губам, будто имел на это полное право, она закрыла глаза. Родион стал ее целовать – страстно, горячо, прижав большими сильными руками к себе всю, будто невыразимо соскучился, и Ксана, забывшись, ответила. Как же давно, страдая от обид и невнимания, она мечтала о таких горячих поцелуях, когда, кажется, даже дыхания становятся единым целым, потому что иначе целоваться невозможно!
Где-то недалеко тревожно вскрикнула сойка, Александра вздрогнула, со всей силы оттолкнула его от себя, взглянула с отчаянием и побежала в сторону кладбища. Спастись, срочно спастись! Что она наделала! Он догнал ее, схватил за руку.
– Александра, постой!
– Вы что творите, зачем издеваетесь надо мной? Как мне с этим дальше жить? – голос ее сорвался, губы повело, дыхание сбилось, она попыталась вырвать из его большой руки свою ладонь, но он ее не отпустил, снова обнял ее, погладил по голове.
– Когда я увидел тебя в первый раз, твердо решил завести с тобой роман – ни к чему не обязывающий. У меня почти получилось, ты бы не смогла долго сопротивляться, я это видел по твоим глазам. Но ничего не вышло, ты исчезла, – голос его был глухим, очень уставшим.
Ксана заставила себя успокоиться, осторожно, но настойчиво высвободилась из его рук.
– Родион, послушай, у нас был бы хороший роман, и, возможно, я бы даже выгнала Жорика, окончательно убедившись, какое он дерьмо по сравнению с тобой. Но только не сейчас. Ты поступаешь жестоко, – от волнения она забыла обращаться к нему на «вы».
– Жестоко? Почему я именно сейчас я не могу тебя поцеловать? Я вернулся, чтобы увидеть тебя. Хотел лететь в Хельсинки и не смог, взял билет в Крым.
– Посмотри на меня.
– Я тебя вижу. И что?
– Мои ноги изуродованы, я в розыске. У меня двое детей и одинокая мама.
– Мне плевать на твои раны и розыск, – он смотрел ей прямо в глаза, будто настойчиво искал ответ на важный вопрос и не находил, – а мама и дети – это семья, это очень хорошо.
Ксана подняла руку, с наслаждением провела по его гладко выбритой щеке. Как бы ей хотелось каждый день смотреть в это лицо, трогать пальцами густые короткие ресницы, темные брови, целовать – нет, это невозможно… Боже, какие у него ресницы!
– Ты замечательный, Родион, но мы с тобой из разных миров, ты пока этого не понимаешь. Прости. Для тебя это развлечение, а для меня вся жизнь, которая рухнет в одночасье, если ты…
Не договорив, она отвернулась и быстро пошла прочь, мечтая только об одном – как можно скорее покинуть этот странный, завороженный зимним солнцем лес, выплакаться вволю и навсегда забыть о его руках и губах.
– Я хочу развестись со своей женой, и меня, возможно, лишат всего, я стану нищим. Тебе нужен нищий? Или ты вышвырнешь меня из жизни так же, как своего ненаглядного Георгия? – Родион выкрикнул эти слова ей вслед с неожиданной для себя злостью, вложив в них всю скрываемую до этого боль.
Ну что ж, она испугалась, отвернулась от него, не желая сложностей. Разве может он ее за это осуждать? Нет, конечно. Если она сейчас уйдет, пусть уходит. В конце концов, это глупо – добиваться сочувствия женщины, о которой он ничего не знает, кроме ее биографии.
В Коктебеле он много думал о своей жизни – абсолютно бесполезной, отлично обеспеченной, в которой не было ничего, кроме забот о собственных потребностях. Только неуклонно растущие финансовые показатели его личного благосостояния давали ощущение хоть какого-то движения, что было тоже неплохо, вполне привычно, стабильно. Он всё испортил своей женитьбой, почему-то решив, что это придаст смысл его одинокому существованию, сделает более респектабельным. Но скоро понял, что попал в искусно расставленную сеть собственных надуманных иллюзий, в которой с каждым годом запутывался еще больше. Чем сильнее он пытался освободиться, тем сильнее чувствовал эту липкую пустоту, принимая ее за временный кризис. И боялся признаться сам себе, что его жизнь, дойдя до какой-то предельной вершины гармонии, вдруг неуклонно покатилась вниз.
Пустота полезла изо всех щелей, стало больно, невозможно было вернуться в то счастливое время, когда он имел возможность распоряжаться собой. Именно сейчас ему очень нужна была помощь Ксаны, но почему он так опрометчиво решил, что сможет ей довериться? Всегда уверенный в себе, Родион потерял способность убеждения и не смог сказать правильные слова, не смог! Он еще никогда никому не признавался так откровенно в собственном бессилии и показался себе жалким. У него не останется больше смыслов, он как-нибудь доживет, но без нее. Болван! Он ей не нужен!
Ксана резко остановилась, будто перед ней встала стеклянная стена, вернулась обратно, внимательно заглянула ему в глаза.
– Ты боишься нищеты?
– Панически, – на душе у Родиона вдруг отлегло, смертельные тиски начали разжиматься. – Я, конечно, умею работать! В офисе. Послушай, Александра, я никогда не работал, как ты, но я научусь, – злость все еще билась в его голосе, но уже проскальзывали нотки отчаяния, и неукротимая печаль сдавила горло, и глаза защипало. – Черт!
Ксана взяла двумя руками его лицо, поднялась на цыпочки, очень нежно поцеловала в губы – так целуют только самых близких людей. Родион почувствовал, как по телу прошла дрожь, внезапно стало жарко. Он снова захотел прижать ее к себе, но сдержался – в этих легких прикосновениях было намного больше чувства, чем в его мужских объятьях. Она словно отдавала ему свою силу, успокаивала и обнадеживала, прогоняла печаль. Ему захотелось, чтобы это продолжалось вечно, но она отодвинулась.
– Я была о тебе худшего мнения, Родион. Честно. Не бойся так. Со мной самое плохое уже случилось, выпутаться бы. Может, и тебе надо через что-то пройти, а, может, и не стоит. Ты подумай, не руби с плеча, не разводись. Не надо нищеты, это плохо. Она отвратительна, поверь. Если захочешь, я буду твоей крымской любовницей, это не так сложно, на самом деле. Я уже знаю, что ты меня не обидишь. И…, – она чуть запнулась, словно раздумывала, сказать или нет, потом решилась, – знай, что я влюбилась в тебя. Еще тогда, на пресс-конференции.
– Мне не нужна любовница, у меня их было достаточно. Я мечтаю о близком человеке, которому смогу доверять. Если ты согласишься меня ждать, я сделаю все, что необходимо. И вернусь.
Ксана очень серьезно кивнула, будто дала клятву.
– Я буду ждать.
– Хорошо. Знаешь, я очень боялся. Не знал, как поговорить с тобой, – он улыбнулся ей вымученной улыбкой.
– Здесь место такое – все получается само собой.
– Я скоро снова приеду.
Она сама обняла его, они начали целоваться и целовались уже столько, сколько хотели, пока не выбились из сил, потом вернулись к разрушенному каменному забору возле часовни. Родион напоследок осторожно прижал ее к себе, нежно коснулся губами тонкой полоски лба над четкими бровями, не покрытой грубым шерстяным платком, и, не оглядываясь, пошел прочь. Ксана смотрела ему вслед, пока он не скрылся за кустами, но он так и не обернулся.
Вечером, как это часто бывает в горах, налетела буря. Не в силах оставаться одной в своей каморке, Ксана ушла в холодный храм, к иконам, и всю ночь, до самого рассвета, читала тихим шепотом молитвы, перелистывая древнюю книгу, едва освещаемую свечой. Никто ее не беспокоил в эту ночь, только ветер бесновался за окнами и сосны стонали раскидистыми кронами. Заходила иногда распорядительница, проверяла, все ли в порядке, и, увидев издалека склонившуюся над книгой послушницу, тихо уходила прочь. А на рассвете, подремав всего час, Ксана снова приступила к своим немудреным обязанностям, легкая и просветленная.

Мои книги на ЛитРес

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *