Она не умела стрелять, 9 глава

Ирина Сотникова. Роман

…Наступил конец декабря. Привычный к самым контрастным погодным условиям – от сибирских морозов до африканской жары, Гена плохо переносил крымскую слякоть. Вечером и ночью сырость становилась просто нестерпимой, даже теплое белье не спасало, временами его колотила какая-то необъяснимая внутренняя дрожь. По сравнению с крепкими морозами средней полосы России, которые делали воздух легким, сухим, здесь, в Симферополе, было так же влажно, как на торфяных болотах. Если днем показывалось солнце, становилось тепло, парко, а ночью снова наваливались колючие заморозки, покрывая ледком лужи. С досадой Гена думал о том, что, похоже, дает о себе знать возраст – десять лет назад ничего такого с ним не происходило. «Наверное, начался ревматизм, будь он неладен… Совсем расслабился на сытой Родионовой службе, мхом порос, выносливость потерял».
Ощущать себя старой развалиной не хотелось, и Гена злился, но даже злость не помогала – ему действительно было нехорошо. Недомогание кончилось тем, что на ягодице вскочил небольшой зудящий прыщ, который Гена вовремя не обработал йодом и который через неделю преобразовался в твердый воспаленный фурункул. Сначала Гена не придал этому факту значения – приходилось справляться с похожими недоразумениями и в худших условиях. Но, когда у него поднялась температура, а боль стала дергающей, он встревожился по-настоящему.
Гена многое мог делать сам – обрабатывать и зашивать раны, лечить ушибы и ссадины, колоть уколы, накладывать гипс. Но как можно было избавиться от нагноения на самом интересном месте, когда никакие примочки и мази уже не помогали? Пугало то, что вот-вот должен был наступить Новый год, и тогда его точно заберут по «скорой», если он в горячке отключится где-нибудь в беспамятстве – о сепсисе он знал не понаслышке.
Оставался капитан – единственная надежда на помощь. Гена поехал к нему на внеплановую встречу – в конце концов, в распоряжении местного СБУ находилась шестиэтажная ведомственная поликлиника. Выслушав его, Кирилл чуть издевательски ухмыльнулся – мол, и у московских гостей бывают проколы, – кому-то позвонил и повел хромающего Гену в соседний корпус с пропускным пунктом и шлагбаумом. Оставив его в пустом мрачном фойе, богато декорированном мрамором, Кирилл куда-то ушел, вернулся через десять минут.
– Пошли. Как раз сегодня работает отличный хирург. Я договорился.
Они поднялись на лифте на четвертый этаж. Перед дверью Гена остановился и прочитал табличку: «Лосева Марьяна Владиславовна, врач-хирург высшей категории», мученическим взглядом посмотрел на Кирилла.
– Что, баба?
– Не бойся, она на войне работала, профессионал. Ну что, идешь? – Кирилл искренне потешался над своим раскисшим коллегой.
– Да.
Сидевшая за столом женщина в маске и зеленом хирургическом костюме что-то быстро писала. Не глянув на вошедших, она опустила маску ниже подбородка и кивнула головой в сторону обтянутой клеенкой кушетки.
– Больной, садитесь.
Капитан радостно отрапортовал:
– Доктор! Больной не может сидеть! И вообще, я пошел! – развернувшись, как на плацу, он исчез, хлопнула дверь.
Гена мстительно подумал: «Ну, приедешь ты, гад, в Москву, я тебе покажу гостеприимство!», и совсем расстроился: капитан тут был ни при чем, ситуация на самом деле со стороны казалась весьма комичной. Бравый столичный полковник с фурункулом на заднице – оборжаться!
Женщина за столом подняла голову, и Гена похолодел. Это была та самая ведьма с весенними духами. Она некоторое время смотрела ему в глаза, в ее лице ничего не изменилось.
– Больной, проходите в операционную, – опустив голову, она продолжила писать.
«Полный пипец!» – обреченно подумал Гена, но пошел. Там уже хлопотала, застилая одноразовой простынею операционный стол, молоденькая медсестра, по виду татарочка. Она ему улыбнулась, кокетливо стрельнула влажными черными глазами.
– Снимайте штаны и ложитесь.
Гена покраснел, до глубины души оскорбленный этим неуместным в операционной взглядом, ладони вспотели. Он мог бы показать этой пигалице, что такое настоящий флирт, но его так трясло, что было не до нее. А вот стыд стал просто нестерпимым, он заполнил его до кончиков пальцев рук, которые почему-то мелко дрожали, и он никак не мог унять эту несуразную дрожь.
Когда вошла ведьма, он лежал со спущенными штанами на высоком операционном столе под включенным светильником. Докторица нажала пальцем в перчатке на его обнаженную ягодицу, Гена охнул и сжал зубы.
– Спокойно, больной, – она проговорила это неожиданно мягким голосом, подошла и заглянула ему в лицо, – надо оперировать, вы готовы?
– Да режьте уже… – он зажмурился, от ярости и бессилия на глаза навернулись слезы – никогда еще в своей жизни он не бывал в такой глупой ситуации, никогда ему не было так сложно.
Операция прошла ужасно. Несмотря на обезболивание, ему показалось, что в теле ковыряются раскаленными гвоздями, и ведьма-коновал нарочно решила сделать боль невыносимой, чтобы отомстить за невежливый прием в своей квартире. Он терпел эту пытку, сжав зубы, – лишь бы не показать докторице-выскочке, как ему дурно и страшно. Подумаешь, в горячих точках была! Все равно баба!
Очнулся он от резкого запаха нашатыря. Ведьмы не было, где-то недалеко шумела вода. Сестричка сделала ему несколько уколов, которые после пережитого ужаса показались комариными укусами, помогла натянуть штаны и сесть. Как ни странно, такой острой боли, как раньше, не было, только слегка кружилась голова.
– Вам плохо? – ведьма неожиданно оказалась прямо перед ним и внимательно посмотрела ему в лицо. Гену удивили ее глаза – они были темно-пепельными, как и волосы, чуть выбившиеся из-под белого колпака. – Нужны антибиотики, вот назначение, – она вложила ему в руки сложенный листок, – я поставила дренаж, тридцать первого декабря с девяти до часу приезжайте на перевязку, я дежурю.
Гена вышел, не поблагодарив.
Он плохо помнил, как в тот день добрался домой, выпил залпом стакан водки и уснул. Никаких антибиотиков он, конечно, не покупал, благополучно забыв написанные докторицей назначения на заднем сиденье такси. На перевязку он тоже не пошел – никакая сила не заставила бы его снова так унизиться перед этой странной женщиной, похожей на заледеневшую белую розу. Почему белую, Гена и сам не знал, но докторица неудержимо притягивала его мысли какой-то потусторонней красотой, когда давно уже мертвы чувства и желания, и последнее, что еще осталось живым, – только эта застывшая, словно бледный мрамор, красота.
Два дня он сидел дома, злился, пил и понимал, что ему нехорошо. Вернее, совсем плохо. На Новый Год, отгремевший за окном салютами, ему было глубоко начхать. Наверное, действительно придется купить антибиотики, но идти за ними было невмоготу – тело ломило, периодически накатывала слабость. Да и вряд ли ближайшие аптеки работали. Ко всем неприятностям добавилась боль в горле, изнуряющий насморк. Гена расклеился окончательно и обессиленно валялся на диване кулем, проклиная Крым с его неразработанным шельфом и всех нефтегазовых олигархов вместе взятых. Никакая сила не заставила бы его выйти в слякоть, от которой его трясло, словно он снова подхватил африканскую лихорадку.
Первого января позвонил веселый Кирилл, спросил, был ли он на перевязке, Гена послал его подальше и отключил связь. Кирилл не перезвонил – видимо, обиделся, и Гена совсем упал духом. Да, такое с ним было впервые, и как теперь выбираться из этой гиблой ситуации, он не знал совершенно.

Ксана сидела у маленького окошка, как-то по-особенному остро печалилась, задумчиво смотрела сквозь тусклое стекло на мокрые от дождя кусты, ожидая, когда трапезная опустеет и можно будет приняться за уборку. Сегодня ночью наступит Новый Год, но она ничего не увидит и не услышит – в монастыре привычно глухо и нестерпимо тихо, как в чистилище. Возможно, ночью закричит сойка, хотя зимой лесные птицы обычно молчат. Но лучше бы закричала, подала знак. Время потянется непередаваемо медленно, будто эта новогодняя ночь не захочет ее отпускать в рассвет. Ощущение затерянности и невыносимого одиночества стало настолько сильным, будто Ксана давно жила на необитаемом острове, и только теперь по-настоящему осознала, насколько ее положение безнадежно – она никогда больше не увидит людей.
От этих мыслей Ксане было очень грустно. Она любила Новый год, напоминавший о счастливом детстве – загадывала желания, готовила подарки, радовалась наряженной елке. Это был маленький личный островок счастья, который у нее никто не мог отнять – ни Жорик, ни проблемы на работе, ни вечное безденежье. И сейчас, впервые за время пребывания в монастыре она почувствовала себя похороненной заживо, будто прошел не месяц, а целое десятилетие, и теперь придется пребывать здесь вечно, неудержимо стариться и, когда пробьет назначенный час, упокоиться на древнем кладбище рядом с теми, кто давно покинул земную юдоль.
Неожиданно к ней вошла настоятельница, мягко тронула ее за плечо.
– Иди на старое кладбище к часовне, к тебе приехали, – она бесшумно, словно тень, вышла.
Родион? Сердце ее заколотилось. Не может быть! Ксана каждый день ждала его, лелеяла мысли о новой встрече, но в глубине души была уверена, что он не вернется. Здравый смысл почти убедил ее в том, что у него в тот момент был сложный период, и она ему понадобилась, чтобы высказаться, что-то решить для себя. Это была минутная слабость, свойственная любому живому человеку – даже тем, кто привык себя контролировать каждый день и час. Трудности наверняка закончились, и он в Москве, празднует… Зачем ему Крым и глупая Александра? Это смешно!
По дороге она никого не встретила, будто монастырь перед Новым годом окончательно вымер. Деревья в тумане казались зыбкими, мелкая морось приятно щекотала лицо, влажный воздух был сырым, тягучим, затруднял дыхание. Перед входом на кладбище Ксана чуть постояла, успокаивая дыхание, и медленно пошла дальше. Возле часовни ее ждал Родион.
– Привет, – она остановилась в двух шагах и вопросительно посмотрела в его лицо.
– Я приехал, чтобы увидеть тебя. Постой со мной рядом, – он взял ее за плечи, притянул к себе, укрыл полами распахнутой дубленки, обхватив большими руками.
Ксана замерла. От его тонкого свитера пахло морем и кипарисами. В грудной клетке билось большое сердце, она ощущала его удары своим телом, и это было очень доверительно, почти интимно, будто он попросил ее побыть рядом с его сердцем. Она чуть приподняла голову.
– Я грязная, вся одежда грязная.
– Ты самая чистая из всех, кого я знал. Просто постой со мной и ни о чем не спрашивай.
Ксана глубоко вздохнула, расслабилась, сомкнула пальцы за его спиной, стало тепло. На нее вдруг нахлынула волна неизъяснимой нежности. Она прижала свои раскрытые ладони к его спине, стараясь запомнить это удивительное ощущение чужой силы – такой мягкой и одновременно мощной.
– Поехали в Коктебель.
– Зачем, Родион?
– Мне нужно быть с тобой, говорить, смотреть на тебя, иначе я сойду с ума. Это очень личное. Ты первая женщина в моей жизни, к которой я испытываю такие сильные чувства.
– Мне надо предупредить настоятельницу.
– Я уже предупредил…

В Коктебель они приехали очень быстро, несмотря на туман. Всю дорогу Ксана сидела на заднем сиденье и слушала «Времена года» Вивальди. Звучание в динамиках было чистым, негромким и необыкновенно насыщенным. Музыка взволновала ее, напомнив о том, что в человеческой жизни существуют удивительно прекрасные моменты. Мыслей не было, только ощущение, что теперь все хорошо, и этот все еще малознакомый, но уже такой любимый мужчина – именно тот человек, с которым ей сейчас необходимо быть рядом. Это было удивительное ощущение судьбы, будто нечто заранее предрешенное, уже свершилось там, на небесах. И не было никакого смысла задумываться о будущем, потому что оно, наконец, состоялось здесь, на земле. Этот мужчина спас ее не только на заснеженном плато, но и сейчас – от глухого одиночества, которое почти разъело ее душу, заставляя страдать.
Родион загнал машину в гараж, помог ей выбраться из салона.
– Пойдем, я покажу тебе дом.
– Я бы хотела выкупаться и переодеться во что-нибудь чистое.
– Я приготовлю тебе ванну, а сам займусь ужином. Хорошо?
Происходящее казалось нереальным – она и он, совершенно одни, в пустом доме. За окном, где-то совсем недалеко, шумело море. Ксана забыла, как это – когда море шумит. Ей подумалось, что теперь придется всему учиться заново – смотреть, удивляться, запоминать. Она долго лежала в горячей воде, играя пеной, и думала о том, что в прошлой жизни не понимала, какое невероятное блаженство может доставить обычная горячая ванна. Чтобы это почувствовать, надо пожить в каморке, похожей на кладовку, когда возможность выкупаться холодной водой предоставляется всего раз в неделю.
Дверь открылась, вошел Родион с двумя бокалами.
– Это сухое, «Шардоне». Будешь?
Ксана покраснела и согласилась, подумав, что находится в воде абсолютно голая, едва прикрытая пеной, но он не обратил на это никакого внимания, сел на край ванной, подал ей бокал. Она глотнула вина. Забытый вкус – такой будоражащий, острый, напомнивший о жарком лете, легком платьице на тонких бретельках, пряном запахе разогретых солнцем южных елей и кипарисов.
– Я хочу сегодня спать с тобой, любить тебя и никуда больше не торопиться.
Он сказал об этом очень серьезно, будто боялся, что она ему может отказать – в его голосе прозвучали вопросительные нотки. Ксана сердцем понимала, что так и будет, но ее здравый смысл сопротивлялся происходящему всеми силами.
– Зачем это тебе, Родион? Разве тебя не отталкивает мой вид? – она подняла ногу из пены и показала ему покрытую уродливыми багровыми рубцами кожу, с сожалением провела по ней пальцами. Не отрывая глаз от ее лица, он счастливо улыбнулся.
– Скажи, как это называется, когда где-то в Москве осталась жена необыкновенной красоты, а я день и ночь думаю о женщине с шрамами на ногах и мечтаю каждый из них потрогать губами? Я хочу тебя с нашего первого поцелуя. Нет, еще с пресс-конференции. У тебя изумительное тело.
– Ты извращенец, Родион.
Он забрал у нее недопитое вино, поставил бокалы на столик, и протянул руки.
– Иди ко мне.
Ксана взяла его за руки и поднялась из ванны. Она уже давно поняла, что позволит ему абсолютно все – этот мужчина на самом деле был ее единственной половиной, хотя осознать это было сложно. Никакие доводы разума больше не работали, она даже не собиралась прислушиваться к своему здравому смыслу, который просто кричал от ужаса. Бросит, забудет, найдет другую? Пускай! Но эта ночь будет согревать ее всю оставшуюся жизнь. Желание было сильнее разума, и от понимания того, что она может свободно пойти навстречу своим сокровенным желаниям, у Ксаны слегка кружилась голова.
В постели, которая почему-то пахла лавандой, он прижался к ней, тяжелый, горячий, очень плотный, с нежным запахом кожи, который Ксане напомнил ее первую юную влюбленность. Она нежно погладила его спину руками, наслаждаясь этими прикосновениями, а он, не сдерживаясь больше, стал целовать ее всю. Ощущая на себе его большое тяжелое тело, она блаженствовала, словно столько времени была слишком легкой, и вот, наконец, этот до дрожи в ногах любимый мужчина ее уравновесил. Не думая о «завтра», Ксана получала удовольствие «здесь и сейчас» от того, что они могли принадлежать друг другу без остатка. Она больше не хотела изводить себя ненужными вопросами о смысле происходящего. Смысл был именно в происходящем, и не более того.
Это была самая лучшая ночь в Ксаниной жизни – ее заслуженная награда за весь пережитый ужас. Их взрослая любовь была неторопливой, обоим хотелось медленно узнавать друг друга наощупь, привыкать, наслаждаться этими прикосновениями. Но длить бесконечно телесные прелюдии было невозможно – раз за разом темп нарастал, оба становились неудержимыми, начинали двигаться в удобном для обоих ритме, будто заранее знали всё об этом знали, а потом, когда сдерживаться становилось невыносимо, соединялись в высшей точке изумления перед тайной любви, граничащей со смертью. Никаких мыслей, слов, взглядов – только стоны, которых оба совершенно не стеснялись, и первобытное желание обладать друг другом без остатка. Ксану нельзя было назвать опытной любовницей, но ее стремление полностью раствориться в своем любовнике с лихвой перекрывало все несовершенства, и Родион с упоением подчинял себе ее податливое послушное тело, удивляясь тому, что это стало возможным после такого долгого ожидания. Они запоминали эти новые ощущения и были счастливы тем, что им так хорошо в этой теплой спальне.

Утром Ксана проснулась и в первый момент побоялась открыть глаза, думая, что Коктебель ей снится. А вдруг она бредит, умирая на вонючей истлевшей подстилке в забытой богом кошаре? Сердце ее встрепенулось, страх жгуче выплеснулся из глубин памяти, она вздрогнула всем телом, тяжело задышала и заставила себя открыть веки.
Родион лежал рядом и внимательно смотрел ей в лицо.
– Что ты?
Она некоторое время вглядывалась в него, узнавая, липкий страх уполз, отпустив напрягшееся тело, сердце начало успокаиваться. Она протянула руку, потрогала его щеку с чуть отросшей щетиной. Господи, как хорошо! Это он.
– Кошмар приснился, будто я на яйле.
Он взял ее руку, мягко поцеловал в середину розовой ладошки.
– Бедная девочка, успокойся, все хорошо. Давай пойдем в душ, я потру тебе спину мочалкой, хочешь?
Он спросил ее о такой обыденной и даже несколько неудобной, совсем личной вещи, но Ксану обдало жаром – ей уже много лет никто не тер спину мочалкой. Она покраснела, будто он предложил ей что-то очень интимное и неприличное.
– Хочу.
Они вместе забрались в ванную, и Родион, прижав ее к себе большой рукой, включил горячую воду. Пока он натирал ее тело мочалкой, Ксана, совершенно не стесняясь, изучала его, перебирала пальцами жесткие темные волосы на груди, прижималась бедрами к сильным ногам. Ей было безразлично, что он о ней думает, это было слишком волшебным, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Родион был именно тот, кого она ждала всю свою жизнь, о ком подсознательно мечтала долгие годы. Этот день мог быть последним, она не хотела терять ни минуты. Он в ответ гладил ее по голове, трогал пальцами кожу на плечах и спине и втайне думал о том же самом. А потом снова повел в постель – после того, что они делали друг с другом под душем, ждать стало просто невыносимо.
Расстаться они не смогли ни вечером, ни в последующие дни. Это было странное, удивительное время, с трудом вырванное из череды бед и неприятностей, принадлежавшее только им двоим. Они спали, сколько хотели, вместе готовили еду и с удовольствием ели на кухне, а потом шли на маленький пляж, со всех сторон закрытый от чужих глаз высокими валунами. Никого не было в это время на окраине Коктебеля – только они, море и фиолетовый массив Карадага с нависшими над ним сизыми тучами. Родион впервые в жизни чувствовал себя рядом этой женщиной абсолютно свободным – не нужно было «держать лицо», набивать себе цену, умело лгать и привлекать внимание. Когда хотелось молчать, они молчали, если нужно было говорить – говорили, постоянно касались друг друга и не боялись этих навязчивых прикосновений. Происходившее с ними было чудесно естественным, будто когда-то очень давно, в одной из прошлых жизней, они к этому уже привыкли, и теперь просто вспомнили – как это замечательно быть вместе.
Спустя несколько дней их тела наконец насытились, захотелось просто побыть рядом, ощущая присутствие своего партнера как нечто необходимое и давно желанное. Красивая легенда о второй половине, одиноко бродящей по свету, в их случае стала реальностью. Они воссоединились и уже не могли расстаться, с грустью думая, что новогодняя неделя неумолимо движется к своему завершению, а время течет, словно песок сквозь пальцы.

…Последний вечер выдался безоблачным, теплым, безветренным. Они выбрались на берег с одеялами и белым вином, устроились у самой кромки моря и, тесно обнявшись, стали смотреть на зависшие над горизонтом розовые облака. Это было очень красиво, необыкновенно феерично, воздух вокруг казался густым, оранжевым. Родион неожиданно вспомнил полузабытое событие из детства, и впервые в его взрослой жизни захотелось поделиться этим тайным воспоминанием, которое он всегда считал жалким и смешным.
– Хочешь, расскажу тебе забавный случай?
– Конечно, хочу.
– Мне было четыре или пять, не помню, очень понравилась соседская девочка с милыми светлыми кудряшками. Однажды, когда мы играли на детской площадке, я подошел к ней и подарил красное пластмассовое ведерко. Она меня обняла и поцеловала в губы, по-настоящему. Я тогда впервые в жизни почувствовал настоящее возбуждение, обхватил ее руками и прижал к себе. Мне было стыдно, но я уже не мог ее отпустить, а что с ней делать дальше, не знал, представляешь? – он смущенно засмеялся. – До сих пор почему-то стыдно.
Ксана подняла голову и удивленно посмотрела на него, ее зрачки были чуть расширенными от сумерек, и от этого голубые ободки радужки показались особенно светлыми.
– А что было потом?
Родион поцеловал ее задрожавшие веки.
– Прибежала ее мама, увела девочку, меня обозвала гадким развратным мальчишкой и запретила подходить к ее дочери. А что тебя так удивило?
– Когда мне было пять лет, соседский мальчик тоже подарил мне ведерко, и я поцеловала его в губы.
– Правда, – Родион рассмеялся, – этого просто не может быть! Тогда объясни мне, зачем ты это сделала? Я всю жизнь гадал причину такого поцелуя – она точно не была в меня влюблена, потому мы вместе никогда не игрались.
– Все просто. Мои папа с мамой часто так делали, и я уяснила своими маленькими мозгами, что это очень хорошо. Рассказать тебе свою историю, тоже очень стыдную?
– Да, расскажи. Хочу знать, кого ты соблазнила в юном возрасте.
– Когда меня повели в первый класс, мне очень понравился школьный турник, но мне не разрешали к нему даже подходить. Через неделю я отпросилась в туалет с урока математики, залезла на турник и долго висела там вниз головой с трусами на всеобщее обозрение. Надо мной смеялись какие-то мальчишки, но я была счастлива и не обращала на них внимания, моя мечта сбылась. С турника меня снял директор, папу вызвали в школу. В общем, был настоящий скандал. До сих пор стыдно вспоминать про эти трусы и мальчишек. Представляешь, они даже показывали на меня пальцами.
Родион с нежностью погладил ее по голове.
– А я в это же время, как раз через неделю после первого звонка, тоже залез на турник и сразу с него свалился. Но неудачно – сломал палец на левой руке, долго рыдал. Охраннику тогда сделали выговор. В общем, в отличие от тебя, с потерями.
– Странно, как много похожего.
– Да нет, просто мы с тобой были нормальными детьми со счастливым детством.
– А твои родители любили друг друга?
– До сих пор любят. Знаешь, они идеальный пример благообразных старичков, сохранивших до старости чувства друг к другу. Я им завидую.
– А ты часто к ним приезжаешь?
– Раз в год. Они живут в Швейцарии, папа там работал дипломатом, там же решили и остаться. Хорошее место, спокойное, как раз для них.
Ксана чуть поерзала, удобнее устраиваясь, обхватила ладонями его руку и прижала к своей холодной щеке.
– А почему ты не стал дипломатом?
– Из духа противоречия. Хотел всего добиться сам.
– Добился?
– Нет, построил бизнес на деньгах семьи. У нас по-другому не получилось бы. Мои родители очень правильные, они сказали мне тогда, что я волен выбрать любой путь, но отказ от их помощи равносилен предательству, потому что наступит время, когда и мне придется точно так же помогать своим близким.
Родион вдруг подумал, что смертельно соскучился по своим родителям, у которых не был с момента своей женитьбы. Когда они приехали знакомиться после свадьбы, в первый же вечер Виолетта позволила себе бестактность по отношению к его матери. Больше они к ним не ездили, он не видел родителей на самом деле уже четыре года. Родион захотел сказать Ксане, что обязательно повезет ее в Швейцарию, и …промолчал. Он не знал, с чем столкнется в Москве. Будущее пугало, делиться своими страхами с Александрой он не хотел, она и так натерпелась безмерно.
«Как же страшно выпустить ее из рук! Господи, помоги мне», – он зачем-то обратился к похожему на чашу облаку, которое стало чуть фиолетовым по краям, потяжелело, на глазах теряя нежные пастельные оттенки. В этот момент облако ярко вспыхнуло зарницей, будто внутри него пряталась молния – и, не выдержав собственного напряжения, наконец, взорвалась.
– Ты видел? – Ксана возбужденно зашевелилась. – Как здесь красиво!
Он отпустил ее и налил вина.
– За нас с тобой. Давай запомним этот вечер, он действительно чудесный.
Ксана, совершенно уверенная, что скоро они с Родионом расстанутся навсегда, промолчала. Она уже решила не отпускать из своей памяти этот яркий закат и отныне каждый вечер переживать его заново – до самой старости, пока будет помнить. Ее счастье, пусть и ненадолго, состоялось. Этого достаточно, чтобы каждый день чувствовать себя настоящей, живой, какой-то незнакомо целостной, словно это счастье заполнило ее душу до краев силой и осветило самые темные уголки. Воистину тот, кто не любил хоть раз в своей жизни, не жил. Она до Родиона точно не жила, прошедшие годы были похожи на серые страницы бестолковой книги, написанной невразумительным, бездарным языком.
Как же она благодарна ему за это удивительное чувство – нежность! О настоящей нежности она до Родиона не знала ничего!

…Пришло время возвращаться в монастырь. Молчавший всю дорогу Родион привез ее к часовне, крепко поцеловал.
– Я хочу сказать… Может, это и несущественно, но ты должна знать кое-что.
– Что-то случилось? – Ксана встревожилась.
– У меня впервые в жизни было так много любви, что… мне кажется, я не всегда тщательно предохранялся, это было нереально. Я слишком сильно хотел быть с тобой, иногда увлекался.
Ксана очень внимательно посмотрела в его глаза.
– Ты же знаешь, я не смогу здесь сделать аборт.
– Я не об этом. Я просто не понимаю, что нам делать в такой ситуации… Я могу надолго задержаться в Москве и не вернуться так быстро, как мне хотелось бы. У меня наверняка будут большие проблемы…
Ксана ждала, хотелось быстрее закончить прощание и не слышать от него слов, которые в таких случаях произносит каждый мужчина. Лучше бы он просто молчал.
– В общем, если ты сможешь… – он хотел сказать ей, что она вольна распоряжаться собой, как захочет, но у него никогда не было детей и, наверное, уже не будет. Но горло сдавило, он так и не смог произнести вслух эти глупые сентиментальные слова – о том, что очень хотел бы сына. Но не знает, как это, и поэтому боится. Как любой нормальный мужчина.
У Ксаны вдруг неудержимо стало портиться настроение, словно набежала черная туча, закрыла солнце, охладила весенний воздух. Она высвободилась из его рук, отступила назад.
– Родион, мне слишком поздно, почти сорок, вряд ли я могла… В общем, проведай меня через три месяца, если захочешь, и я развею твои сомнения, – она ему натянуто улыбнулась. – Удачи тебе в Москве! – махнув рукой на прощанье, она пошла в туман.
– Ксана, стой! Ты меня неправильно поняла!
Она вернулась, подошла к нему вплотную.
– Я все понимаю очень правильно и про свой возраст, и про свое положение. Еще я понимаю, что это, возможно, была наша первая и последняя совместная неделя. Я по-настоящему счастлива. Не думай о плохом, – она приподнялась на цыпочки, обхватила его голову руками, мягко поцеловала в губы, будто хотела в последний раз запомнить этот поцелуй, потом оторвалась, разомкнула руки. – Остальное, поверь, уже не имеет значения. Просто поверь. Я люблю тебя и буду ждать всегда, даже если ты никогда не вернешься, – не оглядываясь, она заспешила прочь.
Родион смотрел ей вслед, пока ее фигура не растаяла в тумане, потом, ссутулившись, отправился к машине. Сел за руль, от всей души выругался.
– Да что б оно все!..
Пора было ехать в Москву, отпуск закончился. Ксана ушла, и на душе стало черным-черно, сам он показался себе маленьким и беспомощным, словно тот мальчик в песочнице. Эта удивительная женщина забрала с собой его первое в жизни настоящее чувство, чтобы схоронить до поры до времени в своих райских садах. Будет ли ему суждено вернуться к ней? Будущее пугало как никогда. Но думать о том, что у него есть возможность отступить от принятого решения и продолжить существовать в привычном комфорте, он уже был не в состоянии. Это казалось еще страшнее.
Пробравшись в каморку, Ксана кинулась на кровать, долго и горько плакала. Родион ее расстроил. Его внезапная растерянность, словно ложка дегтя, отравила то сладкое и невозможное, что она собиралась хранить в душе. Надо же! Плохо предохранялся! Она об этом вообще ничего не знала, считая, что он, опытный в любви, отлично контролировал происходящее. Хотя… Разве можно было в то время что-то контролировать? Она думала об этом и снова тихо плакала, совершенно опустошенная нахлынувшими сомнениями. А потом поняла, что ей на самом деле смысл сказанных им слов был безразличен – она искренне оплакивала свое новое одиночество. Отныне любовь горела в ее душе ровным мощным пламенем, огонь уже нельзя было ничем погасить. Это пугало и обещало новые душевные муки.
Уснула она в тот вечер рано, совершенно зареванная, с разболевшейся головой.
На следующее утро Александра вышла, как ни в чем ни бывало, в трапезную и начала вытирать столы. Повариха кидала осуждающие взгляды, ворчала. Но Ксана ее не слышала – приступ отчаяния прошел, она снова мысленно была с Родионом в коктебельском доме, перебирая в памяти каждое счастливое мгновение, и откровенно наслаждалась этими воспоминаниями. Через несколько дней ощущения потеряли свою остроту, Ксана успокоилась, жизнь вошла в привычную колею.

Мои книги на ЛитРес

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *