Старый хрыч

Ирина Сотникова. Рассказ

Старый хрыч Игнатьич сидел на скамейке троллейбусной остановки давно — часа два. Обычно он с нетерпением дожидался своего троллейбуса, ходившего крайне редко, через полчаса, а то и больше, и резво заползал на крутую подножку, покрытую продавленной черной резиной.
Но сегодня старик радовался долгим промежуткам и даже пропустил несколько «десяток». Игнатьичу почему-то не хотелось ехать на «работу», к которой он привык так же, как привыкает чиновник к казенному столу или начальник к просторному светлому кабинету с торжественным портретом первого лица государства.
Мягкое июньское утро, щедро приправленное щебетом драчливых воробьев и ванильным запахом едва распустившейся дикой сирени в рощице за остановкой, плавно перетекло в ранний полдень. Стало по-настоящему жарко. А на остановке, как назло, ни навеса, ни дерева.
Насупившийся Игнатьич неодобрительным взглядом встретил очередной троллейбус и, решившись наконец ехать, засеменил к передней двери.
Свое рабочее место он подготовил, как всегда, степенно и обстоятельно: тщательно вытер грязным клетчатым носовым платком с гранитного парапета подземного перехода пыль, подстелил картонку, поставил у ног пластмассовый коробок из-под сливочного масла.
Вешать на впалую грудь плакат о помощи ветерану у Игнатьича не было необходимости — его внешний вид красноречивее любой наглядной агитации свидетельствовал о состоянии человека, смертельно уставшего от жизни.
Старик героем отвоевал две войны — Гражданскую и Отечественную, по счастливой случайности ни разу не был ранен. Потом рьяно занимался строительством социализма в разрушенной стране, безжалостно боролся с врагами этого самого социализма и свято верил в коммунизм, еще в далекой юности заманчиво обещанный вождем революции.
Но вместо обещанного благоденствия пришла горбачёвская перестройка. Что это такое, Игнатьич так и не понял. А спустя восемь лет он почему-то лишился пенсии — ее просто перестали приносить.
Девяностолетний старик терпеливо ходил по городским инстанциям, чего-то добивался, с кем-то ругался, пока ему не объяснили, что в списках пенсионеров его нет и, согласно бумагам, он умер два года назад. Видимо, какая-то ретивая сотрудница, увидев дату его рождения, решила, что про дату смерти в собес забыли сообщить, и, не желая портить отчетность, вычеркнула его фамилию из списков. Кто будет проверять?
Игнатьичу посоветовали обратиться в городской архив, но и там его ждала неудача: найти нужные справки, подтверждающие его появление на свет, можно было только на забытой родине, за тысячи километров. Ехать туда не было ни денег, ни смысла: в тех краях его родная деревня давно покоилась на дне водохранилища.
Никому не был нужен старик.
Смерть по непонятному капризу отказывалась забирать его к себе, а хорошо запротоколированное общество выкинуло за ненадобностью. Хотел он, было, повеситься, да передумал.
Сгорбившийся Игнатьич сидел на парапете и дремал, едва улавливая старческим чутьем движение народа вокруг. Давно привычными стали ему звуки разъездного кольца над подземным переходом. Резкие сигналы машин, свистки регулировщика, шум моторов и скрип тормозов. Что поделаешь — центр города.
Мимо нескончаемым потоком шли и шли люди. Они были разные — веселые, грустные, молодые, старые, озабоченные, окрыленные, самоуверенные.
Никому не было дела до маленького скорчившегося дедка, лицо которого давно стало похожим на коричневую посмертную маску. Выцветшие, но еще зрячие глаза исчезли под бесформенными кустистыми бровями, губы уродливой ниткой прочертили беззубый рот, скрюченные подагрой пальцы стали похожи на обрубленные корни засохшего дерева.
Игнатьич и сам понимал, что вид у него отталкивающий, но кого, скажите, украшала старость, да еще такая древняя? Оставалось только одно — просить у смерти милосердия, но она не торопилась.
А место у Игнатьича было доходное. Правда, приходилось весомую часть прибыли отдавать приходящим каждый вечер двум малоразговорчивым парням, но на хлеб и молоко хватало. Они называли его «старый хрыч», иногда незаметно совали в ладонь скомканную купюру — на конфеты.
С нетерпением ждал старик, когда можно было, вернувшись домой, заварить на тесной кухоньке чайку покрепче да пить его вприкуску с сахаром, никуда не торопясь. А потом сидеть на скамейке рядом с калиткой и ждать ночи.
И не помнил уже старик Игнатьич, нарушался ли когда-нибудь этот порядок зимой или летом. Только вот сегодня что-то утро не заладилось. Может, хворь подступает? Болеть он не любил.
Вдруг Игнатьич насторожился: со стороны сквера приближался знакомый силуэт. Чутье не подвело: это была младшая дочь, которой перевалило за шестьдесят. Сколько лет ей было точно, он не знал, да и знать не хотел. Эта взбалмошная базарная бабёнка приходила почти каждый день в один и тот же час и заводила одну и ту же песню: о дарственной на старый дом с заросшим садиком, в котором доживал свой век ее престарелый отец.
Игнатьич притворялся глухим, делал вид, что не понимает, что такое дарственная, плевался, начинал икать и пускал изо рта желтоватую слюну. Женщина, не в силах добиться от него желаемого, срывалась на крик и, не выдержав, в очередной раз проклинала бесчувственного к ее бедам отца.
Потом, багровая от негодования, исчезала в подземном переходе. Все это продолжалось из года в год, с небольшими перерывами. И чем немощнее становился старик, тем яростнее были атаки дочери.
Но он раз за разом терпеливо сносил ее издевательства и ничего не обещал, потому что свой рассыпающийся домик с садиком давным-давно, еще до неурядиц с пенсией, завещал малолетней правнучке — некрасивой веснушчатой девочке с тонкими соломенными косичками, в которой души не чаял.
Правнучка училась в техникуме на повара, часто приходила к прадеду, приносила булочки и конфеты. И думал Игнатьич, что если выйдет она замуж, так хоть угол свой у нее будет. А окажется муж работящий, так еще и новый дом поставят, детишек заведут побольше — главное, чтоб земля была.
В этот раз пакостная баба переборщила со своими проклятиями. Игнатьичу стало плохо, и он застонал от резкой боли в груди. Рядом остановилась молодая нарядная женщина и, наклонившись к лицу старика, спросила:
— Дедуля, вам вызвать скорую?
Перед глазами Игнатьича оказались ее руки с розовым маникюром и мелкими золотыми колечками на тонких пальцах, сжимавшие крохотную светлую сумочку. Кожа на руках была белой и нежной. Подняв глаза, он увидел ее всю — аккуратную, стройную, излучавшую спокойствие, и подумал: «Вот бы моей правнучке такой стать. Отбоя от женихов не было бы». А вслух едва проговорил:
— Спасибо, деточка, мне хорошо. Дай Бог тебе здоровья.
Женщина опустила в коробочку с мелочью мятую купюру и, потеряв к деду интерес, неторопливо пошла в сторону сквера, в центр города. Игнатьич посмотрел ей вслед, и почему-то показалось ему, что плывет она по воздуху, не касаясь стройными ногами горячей тротуарной плитки, словно сказочная фея. Отхлынула из сердца боль, стало легче дышать, день посветлел.
Вдруг его внимание привлек стремительно идущий навстречу молодой женщине высокий, хорошо одетый парень. Что-то в нем приковывало взгляд, было знакомо: кажется, частенько он здесь ходил.
Игнатьич не успел додумать свои тревожные мысли, потому что случилось невероятное. Парень, почти поравнявшись с женщиной, резко развернулся, будто пытаясь сбить ее с ног, вырвал из рук сумочку и размашисто направился в сторону перехода. Женщина охнула и молча застыла, не в силах что-либо предпринять. Так она и стояла, оторопело глядя в спину готового смешаться с толпой человека.
Весь мир Игнатьича мгновенно свернулся в одну дышащую ненавистью точку, которая саднила в его сердце незаживающей занозой еще со времен первой пережитой войны и не давала по ночам спать, обрушивая на расслабленную душу огонь и пламя ада.
Старый вояка вдруг почувствовал, как где-то за спиной загрохотала далекая канонада, солнечный день над головой померк от пожарищ, и невыносимой болью отдался в сердце вой красивой светловолосой солдатки с младенцем, у которой со двора выводили корову.
Сам не понимая, что творит, он вскочил и, даже не пытаясь удержать равновесие, с хрипом упал под ноги приближающемуся парню. Тот споткнулся о хрустнувшие кости грудины старика, тяжело завалился вперед, выставив мускулистые руки с длинными сильными пальцами, и мерзко выругался:
— Старый хрыч, чтоб тебя… Убью, гад.
Сумочка выпала из его руки, со звоном высыпались на грязный асфальт нехитрые женские мелочи. Пластмассовый коробок, задетый Игнатьичем, опрокинулся и выплюнул на сбегающие вниз ступеньки звенящие монетки. Парень хотел быстро подняться, но старик, не ощущая боли, мертво вцепился деревянными пальцами и беззубыми челюстями в шелковые брюки вора, вложив в эту хватку всю свою ненависть к необъяснимому миру, где грабят и убивают женщин, где ненавидят и презирают стариков, где одной подписью можно вычеркнуть человека из жизни и невозможно восстановить справедливость.
Вор, молодой и крепкий, безуспешно пытался стряхнуть со своих ног обезумевшего старца и, недолго думая, размахнулся и опустил на его изуродованное старостью ухо тренированный кулак. Старик обмяк и, откинувшись навзничь, выпустил, наконец, свою последнюю добычу.
Дико заголосили женщины. Парень, забыв о добыче, ринулся вниз, в спасительную темноту подземного перехода, но оттуда уже бежали, перепрыгивая через две ступеньки, полицейские с дубинками наготове.
Словно зверь, оценивающий окружающее пространство перед решающим броском, парень повел вокруг тяжелым взглядом и бросился через гранитный парапет в поток машин, намереваясь пересечь заполненное транспортом кольцо по прямой. Там бы никто не догнал, и можно было без труда исчезнуть среди толпы на другой стороне транспортной развязки.
Игнатьичу было все равно. Его освободившаяся душа, зависнув где-то над верхушками деревьев, равнодушно разглядывала молодую женщину, плачущую над его неподвижным телом, старушку, собиравшую рассыпавшиеся вещи в сумочку, отчаянного красавца-вора, который потрясенно, не в силах осознать происшедшее, пытался поднять с асфальта смятое колесами автобуса собственное, еще сильное тело, –– и уже не мог.
А потом исчезло и это…

Мои книги на ЛитРес

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *