Иллюзии сада камней, 9 глава

Ирина Сотникова. Роман

Весь июнь Ася провела вместе с Ингой и мальчиками в Рыбачьем на участке. В построенном на территории Виталика доме жили рабочие, поэтому решено было разбить палатку и провести это время, как настоящие туристы – отдыхая и присматривая за строителями. Спали в палатке, что очень понравилось Костику и Кирюше, готовили на костре еду для себя и рабочих, ходили на пляж, гуляли вечером в поселке. Асе даже показалось, что сыновья стали лучше к ней относиться – не спорили, с удовольствием выполняли ее просьбы, собирали дрова, следили за костром. Они снова стали много беседовать, Ася рассказывала им легенды о море и этом побережье. Ей нравилось видеть, как горели их глаза, с каким интересом они слушали.
Глеб с Виталиком работали в городе и приезжали только на выходные, включаясь в строительные работы. Сосед, построивший напротив дом из белого кирпича, глубоко восточный человек, часто приглашал к себе в гости Ингу с Асей на кофе, варил его в пузатой закопченной турке, добавляя корицу и кардамон. В его летней кухне под навесом было прохладно, они сидели все вместе, вели неспешные беседы. Потом девушки шли к себе на участок, готовили еду, шли на речку мыть посуду – воды не хватало. А вечером когда становилось прохладнее, до заката солнца расслабленно валялись на пляже, купались. Время текло размеренно и неспешно, весь жаркий день был занят хлопотами.
Однажды ночью Асю разбудил шум недалеко от их палатки – по участку явно кто-то ходил. Ася перепугалась, схватила черенок от лопаты, который лежал под матрацем на всякий случай, выглянула. Действительно, по участку метался слабый луч фонарика, слышались слабые вздохи, бормотание. Она быстро разбудила Ингу, и они, холодея от страха, вышли наружу. В неверном свете луны фигура, державшая в руках фонарик, показалась горбатой.
– Эй, кто здесь? – Инга пошла вперед, выставив перед собой палку.
Фигура заговорила тонким неуверенным голосом:
– Скажите, пожалуйста, а где здесь река?
Ася чуть успокоилась, подошла ближе, направила фонарь на фигуру. Перед ней стояла оборванная худая девица с рюкзаком за спиной. В одной руке у нее был фонарик, который она направила в землю, в другой карта. Ася удивилась.
– Какая река?
– Ну вот, на карте, река, – и девица помахала картой, – я заблудилась, иду к реке. Подскажите, как лучше выйти. Не могу найти.
Ася оглянулась – Инга стояла, открыв от недоумения рот, ее сонные глаза стали совсем круглыми.
–Так нет здесь реки. Чуть дальше ручей, он едва течет.
– Да нет, мне дали карту в архиве, сказали, что здесь точно есть река. Они не могли ошибиться.
– В каком архиве?
– В Санкт-Петербурге, в институте. Я доцент кафедры географии.
– В Крыму давно нет рек, девушка, вы отстали от жизни. Откуда вы идете?
– Вон с той горы.
Ася посмотрела в сторону, куда указала незнакомка. Там поднимался крутой склон, поросший густым невысоким лесом, выше – дорога, а дальше снова подъем на вершину, которая сливалась с ночным небом.
– Да-а-аа, ну вы и путешествуете. Подождите, нам надо поговорить.
Незнакомка с облегчением сняла рюкзак и плюхнулась возле него прямо на землю. Ася с Ингой посовещались и решили все выяснить утром, а пока предложить ей разбить палатку на участке. До ручья надо было еще дойти через две стройки, и сомнительно было, что незадачливая путешественница, потерявшая реку, дойдет туда без потерь. Так у них на несколько дней появился еще один жилец.
Алиса оказалась совершенно безобидным существом – настоящей ученой мышью, которая решила самостоятельно изучить рельеф Крыма и написать в научный журнал статью. Она была неразговорчивой, но неизменно вежливой, постоянно делала записи, на пляже спала. Асе показалось, что эта заблудившаяся туристка – пришелица из другого мира, где о Крыме имели весьма смутное представление. Через три дня приехал Витасик, и Ася попросила его отвезти Алису до Симферополя, оставить на вокзале. Почему-то после ее отъезда на душе полегчало, будто само ее присутствие стесняло их свободу.
В другой раз девушки проснулись от того, что прямо возле палатки замычала корова – каждое утро пастух гнал немногочисленное стадо на выпас за поселок на холмы. Ася быстро вышла из палатки и опешила – прямо в их сторону направлялся молодой бычок, и вид его был весьма агрессивным. Что делать? Ему ничего не стоило снести и затоптать палатку, а в ней спали мальчишки. Ася не раздумывая, схватила булыжник и изо всей силы бросила в сторону бычка, намереваясь отпугнуть его. Но каким-то чудом камень попал ему между глаз. Бычок заревел, замотал рогатой башкой и вскачь бросился в сторону. Ася удивилась: это произошло случайно или нет?
Пожалуй, пора было возвращаться в город, достаточно приключений. Июнь подходил к концу, надо было подготовить Костю и Кирилла в отъезду в лагерь. Да и жизнь в палатке Асе надоела – отсутствие удобств стало напрягать, мальчишек искусали комары, искупаться толком было негде, посуду мыли в ручье. В воскресенье Ася с сыновьями уехали домой, Инга с Витасиком остались.

Несмотря на отсутствие бытовых удобств на участке, июнь прошел спокойно, расслаблено. Ася была довольна отдыхом на море. Единственное – о чем она серьезно беспокоилась, это о даче на холмах. Пока она жила в Рыбачьем, Глеб поселил в доме Вову-Молдавана, который к тому времени, вроде, перестал пить – решил начать здоровый образ жизни. Но, как говорят, волк всегда в лес смотрит. Когда Ася пришла на дачу после долгого отсутствия, оказалось, что пропали дорогие садовые инструменты, дрель, эдектрорубанок, а участок с ее любимой клубникой зеленел только листьями – урожая как ни бывало. Свекровь категорически отказалась приезжать на дачу – Вован ей не нравился, она даже высказал Глебу свое возмущение, но тот отшутился. Естественно, весь месяц Молдаван был полным хозяином и распоряжался дачей, как хотел. Соседи внизу улицы сказали, что не раз видели Молдавана, когда он торопился мимо их дома с полным тазиком клубники в сторону деревни. К тому же помещения комнат были загажены остатками еды и напрочь прокурены. Видимо, Вова ночевал в доме не один. Ася решила поговорить с Глебом.
– Послушай, пока меня не было, произошли странные вещи, – она подробно рассказала ему о том, что увидела на даче.
– И что? Вова, по крайней мере, охраняет дачу, и работает там.
– Но ничего не сделано! – изумлению Аси не было предела, неужели Глеб решил пристроить его на постоянное проживание? – И он просто гадит под себя.
– Ася, а тебе что? Я сам с ним разберусь, – Глеб недовольно поджал губы, – в конце концов, никто чужой не полезет. Вспомни, сколько молодых деревьев было выкопано.
– Так он сам же теперь их и продает! И дружков приводит. Там теперь притон.
Глеб раздраженно пожал плечами, разговор продолжать не стал. Ася поняла, что Вову он решил оставить на даче, и страшно представить, во что он превратит место, которое ей так нравилось. Этот небольшой, стоящий цоколем в горе дом был ей дорог. Только там она могла побыть одна, спокойно занимаясь своими растениями. Там ее никто не дергал по мелочам, не указывал, как жить. Именно там, несмотря на то, что это была собственность ее мужа, она чувствовала себя полной хозяйкой – только потому, что мужу эта дача была не нужна. Добираться было тяжело – четыре километра пешком, из которых два в гору. Участок находился на склоне, был укреплен террасами, везде ступеньки. Вроде, неудобно. Но его расположение – в глубокой балке – делало это место уникальным. С двух сторон возвышались крутые холмы, закрывающие горизонт, участок казался защищенным. Ася давно заметила, что здесь присутствовала совершенно особая аура спокойствия, несвойственная городу. Будто где-то рядом, под землей, проходил базальтовый разлом, и оттуда поднималась вверх, к поверхности, сокровенная энергия земли, поглощающая все дурное. Конечно, это были фантазии, но здесь Ася чувствовала удивительный душевный комфорт.
И вот теперь, назло ей, Глеб поселил в этом священном месте Вову-Болвана, личность грязную, похабную, насквозь порочную. Это означало, что очень скоро она потеряет последнюю маленькую отдушину, где можно было прятаться и просто молчать, наслаждаясь природой. Где можно было хотя бы недолгое время побыть с собой в ладу, отдыхая и набираясь сил.
На следующий день Ася снова отправилась пешком на дачу, она была настроена решительно. Дом оказался закрыт на внутреннюю задвижку, хотя на часах – одиннадцать утра. Она долго колотила в дверь – ногами, палкой. Наконец, послышалось какое-то движение, задвижка щелкнула, на пороге показался Вова – голова всклокоченная, глаза осоловевшие, морда раздутая, красная. Видно было, что вечером он пил, и немало. Видимо, назло ей. Ася вошла в дом, сморщилась от вони протухшей рыбы и какого-то особого перегара, свойственного запойным алкоголикам.
– Что? – кажется, Вован даже разговаривать был не в состоянии.
Ася прошлась по комнатам, вернулась к порогу.
– И долго ты будешь пить?
– А что такое, – Вован выставил грудь колесом, – благодетель разрешил, и я тут ох-храняю!
– Что охраняешь? Где инструмент? Где моя клубника? – Ася стала надвигаться на него, к горлу подступил ком, готовый выплеснуться приступом ярости.
Вова чуть отступил, замахал руками.
– Ну-ну, потише, Ася Владимировна, не вы тут хозяйка. Идите хозяйничайте в свой дом. Что благодетель скажет, то и будет. А пока – ох-храняю, пользу несу. Вон, полку даже прибил.
– Значит так, хранитель, – Ася подошла к нему вплотную, несмотря на ядреный перегар, – ты знаешь, где я тренируюсь. Я, может, и не хозяйка, но завтра ты это объяснишь моим бойцам, которых я приведу с собой. Я обещаю тебе поломанные ребра, отбитые яйца и вывороченную челюсть. И это в лучшем случае. Захочешь жаловаться Глебу? Пожалуйста! Только лечиться будешь за свой счет. Понял?
Вован гаденько усмехнулся.
– Понял.
– На то, чтобы убраться отсюда, даю сутки.
Ася, взбешенная до предела, выскочила из вконец загаженного дома, быстро направилась домой – оставаться на участке и что-либо делать она была не в состоянии. Вова своим присутствием, казалось, отравил даже воздух вокруг. Она даже не заметила, как пробежала долгие четыре километра – ее колотило от возмущения. Самое обидное, что муж был не на ее стороне. А когда он вообще был на ее стороне? Да, в общем, никогда. Поэтому она решила отстаивать свое право самостоятельно и до последнего – этот потерявшийся в холмах маленький дом за городом ей был нужен, как воздух.
На следующее утро Ася снова пришла на дачу, решительно открыла калитку. В руках она держала огромный корявый сук, который подобрала по дороге. Зачем она его взяла в руки, сама не поняла – может, потому что не знала, что делать дальше. И боялась Молдавана – что ему могло прийти в голову, один бог ведает. А вдруг у него кто-то из дружков? Он вполне мог подготовиться к обороне.
Из летнего туалета, застегивая ширинку, показался Вован. Харя его была безмятежной, благостной, он явно наслаждался жизнью. И вдруг он увидел Асю –напряженную, с дубиной в руках. Неизвестно, что произошло в тот момент в его пропитых мозгах, но Вован крякнул, некрасиво присел и опрометью бросился на другую сторону участка. Там он, забирая руками, перевалился через сетку-рабицу, тяжело плюхнулся на землю и, подскочив, пустился наутек, будто за ним гнались все бойцы Асиной школы каратэ.
Ася удивилась, подошла к забору – Вован был уже далеко. Вздохнула, постояла. Всё оказалось, на удивление просто. А, может, главным в этой сложной ситуации оказался корявый сук? Она посмотрела на него, отбросила прочь. Пошла в дом, долго осматривалась, не представляя, с чего начать. Решила набрать в колодце побольше воды и приняться за уборку. Весь день Ася проветривала комнаты, мыла полы, стены, выносила тряпье, объедки, бутылки. Собирала мешки с мусором. Когда уборка была закончена, она села на горячую от солнца ступеньку под яблоней, задумалась. «Да, я справилась. Но с кем? С Вовой? Нет, с Глебом. Наше скрытое противостояние становится всё жестче, будто мой муж проверяет меня на выносливость. Или мстит. Наши отношения уже давно не радужные, но других сейчас и не может быть. Меня всё устраивает, потому что у меня есть каратэ, диссертация, работа, дом, дети. Его всё устраивает, потому что я не вмешиваюсь в его жизнь. Связующее звено – дом в Рыбачьем, которым мы занимаемся теперь вместе, хотя он никому из нас не принадлежит. Как странно. Иллюзорно. Зыбко. И очень грустно». Пора было возвращаться домой, готовить детям ужин. Может, вечером вернется Глеб. Ася решила ему ничего не говорить – сам узнает. Она вздохнула, поднялась на ноги, еще раз оглядела отвоеванные владения, хотя они ей и не принадлежали, пошла в дом собираться.
Ни в этот вечер, ни в последующие дни Глеб ей ничего не сказал, будто судьба Молдавана его больше не волновала. Он наверняка уже знал о случившемся, но молчал. Ася тоже молчала. Ей было обидно до слез – неужели Глебу было настолько безразлично происходящее, что он даже не считает нужным об этом поговорить? Видимо, да. Интересно, сколько она так выдержит? И есть ли у нее выбор в будущем? Ладно, не стоит об этом думать. Дача в ее распоряжении, и это еще одна маленькая победа. Пусть и крайне грустная.
О том, что потерпевший поражение Вова-Молдаван уже работает на стройке в Рыбачьем, Ася узнает через месяц. И не расстроится. В конце концов, Глеб ей скандал не устроил, тихо отправил своего алкоголика под начало Витасика, и то хорошо.

Ася знала Учителя второй год, и всегда он ей казался человеком истинно буддистского направления: развесил на стенах спортзала эмблемы с японскими иероглифами, часто проповедовал основы восточной философии, говорил о Пути воина. Но уже с начала осенних тренировок в нем стали происходить странные перемены. Особенно резко это проявилось после поездки его учеников на семинар. Прежде всего, он перестал говорить о буддизме, и всё больше и больше в его беседах проскальзывали высказывания христианских мудрецов. Свой кабинет он украсил картинами с изображениями православных храмов. Часто надолго задумывался и уже не наблюдал за учениками, а смотрел куда-то за стены спортзала – будто отсутствовал. Да и в личном общении он стал мягче, добрее, хотя при ведении тренировок свой приказной тон никогда не менял.
Однажды, когда произошла небольшая стычка между младшими учениками, а такое иногда бывало, Учитель пришел в ярость, покраснел, и все решили, что наступила настоящая гроза. Но он вдруг сдержался, пригласил обоих в кабинет и долго с ними там беседовал. Парни вернулись в спортзал притихшие, пристыженные. А Учитель ушел на улицу. Его не было долго, больше часа. Молчун, будучи сэнпаем, долго решался, позвать или не позвать Учителя – тренировка подходила к концу, надо было отпускать ребят. В конце концов, малодушно попросил это сделать Асю.
Она вышла на улицу, недоумевая, куда Учитель мог уйти, и вдруг увидела его сидящим на том самом пне, где так любил сидеть Самадин. Уже было темно, но светились окна спортзала, и в этом странном освещении его фигура показалась Асе обреченной – в согбенности спины, в устало брошенных на колени скрещенных руках сквозило отчаяние. Лица его она не видела, но чувствовалось, что он ничего не замечает вокруг.
Когда Ася подошла и поклонилась, он поднял голову и вдруг жестко просил:
– Если у тебя на улице начнут требовать кошелек, что будешь делать?
Странный вопрос, но его глаза требовали ответа. Ася пожала плечами.
– Постараюсь убежать.
Он вдруг рассмеялся, словно с его спины упал груз.
– Хороший ответ! Что тебе нужно?
– Конец тренировки. Молчун попросил вас позвать…
– Ладно, иду, – он тяжело поднялся и пошел к дверям.
Да, с Учителем явно что-то происходило, что-то его тяготило, что-то не устраивало не только в собственной жизни, но и в жизни учеников. И трудно сказать, в какой день, час или секунду пришел он к своему решению, сколько времени все обдумывал. Но старшие, знавшие своего наставника не один год, уже были готовы к тому, что в жизни школы начинается новая полоса. Но не Ася. И то, что произошло, стало для нее полной неожиданностью – такого поворота событий она совсем не ожидала.
На одной из тренировок, когда в высокие окна спортзала бил холодный напористый дождь и у всех на душе было не очень уютно, Учитель, как обычно, выстроил группу. Слова его оказались новыми. Но, как это всегда и происходило, он не спрашивал мнения окружающих, он просто говорил.
– Отныне вы должны запомнить христианские заповеди, которым необходимо следовать всегда и везде…, – и стал их перечислять, подробно объясняя каждую.
Ася к любым религиям относилась равнодушно, причисляя себя в душе к православию – ее покойная бабушка была верующей, часто водила внучку в церковь. Поэтому такая принадлежность ей досталась скорее по наследству, чем от осознания истинной веры, которая ей виделась сложной, наполненной непонятными обрядами и ограничениями, даже агрессивной. Женскую сущность христианская религия считала изначально порочной, неверующих в православного бога – недостойными. Возможно, так оно и было в понимании истинно верующих, но Ася себя к ним не могла причислить даже в самом дурном сне – скрытой агрессии, постоянного давления ей хватало и дома. Занимаясь каратэ, она понемногу начала постигать философские витиеватости буддизма. Многое ей понравилось, не всё было понятным и близким, но фанатизма и нетерпимости к иноверцам она не обнаружила. Это успокаивало и примиряло с каратэ. Новые постулаты показались привлекательными, помогая успокоиться и примириться с собственной судьбой. Во всяком случае, постоянно грызущее Асю чувство вины как-то незаметно утихло, она почувствовала давно забытую уверенность в себе, ощущая собственное тело частью великой вселенной.
И вдруг:
– Все, пришедшие в мир и отрицающие Бога, служат лукавому…
Ася стояла в строю навытяжку и не верила своим ушам: «А как же учение даосов о космической природе человека, которое так любил проповедовать Учитель? Как же инь и янь, путь самураев?» Наверное, также были удивлены и другие ученики, но делали вид, что ничего не произошло. Они привыкли подчиняться приказам и не собирались обсуждать их. Все решения своего наставника они принимали как данность. Ася слушала вполуха и усиленно размышляла: «Для даосов, откуда пришла философия воинских искусств, границы между добром и злом, жизнью и смертью, любовью и ненавистью не существует. Вполне возможно, что даосы взяли свою религию из каких-то очень древних источников, когда исчезнувшие цивилизации воспринимали мир целостно – во всем его великолепии и красоте…»
– В Нагорной Проповеди Иисус Христос говорил о Царствии небесном…
«Нет, Учитель явно не шутит. Но слишком уж резкий переход… По сравнению с мудростью даосов даже средние века с их инквизицией, самураями и Шаолинем кажутся вчерашним днем! Впрочем, именно даосы учили своих воинов действовать без страха смерти, и они превращались в убийц. Давно забытые психотехники тех времен позволяли на время битвы выходить из сознания и становиться биороботами безо всяких моральных принципов. У врагов не оставалось шансов. И как бы много ни говорили философы даосизма и буддизма о высоком самосознании и «пути меча, дарующего жизнь», воины-буддисты убивали, не испытывая угрызений совести. А христианство считает убийство тягчайшим грехом. Так, может, в этом и кроется причина? Может, Учитель пытается наполнить каратэ новым славянским содержанием? Не знаю, получится ли… Кажется, это несочетаемые вещи. Может, он сошел с ума?»
Из мучительных размышлений Асю вывел окрик Учителя:
– Эй, вы, в среднем ряду! Все на кулаки! Пятьдесят отжиманий!
Пятеро бойцов вместе с Асей начали усиленно отжиматься от пола. Видно, не одна она в тот момент всерьез задумалась о происходящем и пропустила очередную команду. А за окнами спортзала продолжал шуршать нудный ноябрьский дождь, и то ли от него, то ли от непонятных речей Учителя на душе у Аси стало совсем холодно.

Тренировки продолжались в обычном темпе, и ничего не изменилось в привычном ритме разминок и отработок техники и ката, кроме одного: моральное давление Учителя становилось все жестче. Он теперь беседовал с каждым из учеников лично, и вскоре многие стали ходить на тренировки с крестиками на шее – спорить было бесполезно. Крестики были разные: скромненький у Риты, серый массивный у Молчуна, изящный серебряный у Аси – кто что смог себе позволить… Самадин и Ахмед держались особняком. Но если Самадин открыто с Учителем не спорил, всячески изворачивался, ссылаясь на нехватку денег, то Ахмед даже слышать о христианстве не хотел – за отступничество от веры ему полагалась суровое наказание. Совершенно незаметно за какие-то полтора месяца почти все ученики школы приняли новые постулаты Учителя и не оспаривали их. Каждый чувствовал, что у него есть на это свои, особые причины – каратэ считалось одним из самых жестоких видов воинских искусств, поэтому сомнений в правильности выбора не возникало. Единственное, что смущало старших учеников – это яростное и совершенно для них новое отрицание Учителем буддизма как основы воинских искусств. Но тренировки продолжались с соблюдением всех правил, установленных ранее, и ученики вопросов не задавали.
Учитель и раньше любил говорить перед молчащим строем учеников о смысле жизни. Теперь к этому добавились христианские проповеди, вычитанные им в богословских книгах. Ученики подолгу стояли босиком на ледяном деревянном полу в холодном неотапливаемом зале, и никто из них не решался пошевелиться. Слово Учителя – закон! Казалось, что над ними всё больше и больше сгущается тьма греховности и давит на неразумных грешников, лишая воли к сопротивлению. Это была невыносимая пытка, которой невозможно было избежать. Излечивая душу, Учитель дьявольски калечил тела своих подопечных, и уже к концу месяца заболела Рита, слегла с сильным воспалением.
А через время Асе стало трудно ходить на тренировки. Несмотря на личные успехи, она чувствовала себя всё хуже и хуже – с огромным трудом собиралась и шла каждый вечер в спортзал, словно на заклание. Ее тело отчаянно сопротивлялось нагрузкам, засыпало на ходу, слабело. Оно требовало отдыха. Так продолжалось достаточно долго, пока после новогодних праздников не пришла боль. Приговор доктора был однозначным: операция! Что явилось причиной заболевания, можно было только гадать. Но опухоль выросла также быстро, как и Асины мышцы, – за какие-то последние несколько месяцев.
Глеб к беде жены отнесся равнодушно, так и не сумев простить каждодневные тренировки и отсутствие должной, как он считал, заботы о нем.
– Операция? Зачем?
– Мне очень плохо, может быть онкология.
Он пожал плечами и, доедая котлету, проговорил с набитым ртом:
– Тебе удалят всё, что можно, начнутся гормональные проблемы… Ты подумай, надо ли?
– А что мне делать, Глеб? – Асе хотелось плакать.
– Продолжай ходить на тренировки, бегай босиком по стадиону, стой на холодном полу. Может, сама рассосётся, – он сказал это с издевкой, прекрасно понимая, что жена осознаёт его правоту.
Ася, меньше всего ожидавшая именно такого ответа, ушла в спальню. Возразить ей было нечего, муж был прав. К сожалению, о печальных последствиях тренировок никто не предупреждал – почему-то считалось, что каратэ приносит только здоровье. Да и о женских проблемах, если честно, никто в спортзале, кроме Аси, не задумывался.
Глеб сам пришел в комнату.
– Сколько тебе надо денег?
Ася, не глядя на него, назвала сумму. Достав деньги из бумажника, он швырнул купюры на тумбочку и молча вышел.

Учитель к сообщению об операции отнесся с искренним удивлением, словно Ася решила его разыграть. В его мимолетном взгляде она увидела неприкрытое презрение: «Опять эти женские штучки…», – словно самой большой неудачей Аси было родиться женщиной.
Он отпустил ее домой и, прощаясь, строго приказал:
– Получи благословение у священника… Обязательно!
Благословение Ася решила получить позже. Прежде всего, она собралась отдать долги и выполнить все обещания – вернула приятельнице давно взятые книги, одному сыну дошила рубашку, другому подклеила энциклопедию. Все дни хождения по докторам и собирания справок она пребывала в странном состоянии – будто это были последние дни ее старой жизни. Совсем скоро захлопнется дверь, и что дальше? Боль, мрак, одиночество, полное забвение? Каратэ уже не будет, как не будет и ее – той новой Аси, какой она стала за последние полтора года. Ей придется долго и мучительно выползать из провала, цепляясь за остатки разума, и, возможно, она окончательно проиграет битву за себя. Останется семья, в которой она будет прозябать в роли служанки до самой смерти. Единственное, на что можно будет рассчитывать – это на воспитание будущих внуков, но до этого еще далеко. Как жаль! Все ее старания пойдут прахом, и виновен в этом Учитель и его военизированная система без права голоса. Или она сама? Но как она, Ася, слабая и еще не уверенная в себе, может противостоять Учителю, доказывая свои права? Она пыталась, собрала группу девушек, с удовольствием, вкладывая душу, начала их тренировать, но Учитель не позволил. Кто он – тиран, деспот, сумасшедший сектант, моральный садист?
И все же эта жесткая, невыносимая система пока была единственным пристанищем Аси, благодаря ей она достигла многого, поэтому решила оставаться в ней до конца, привычно выполняя все указания Учителя. Пока не захлопнется дверь.
Меньше всего ей хотелось идти к священнику, она не верила ни в какие молитвы и благословения, как и в заговоры с проклятьями, тянула до последнего. Но не могла не выполнить обещание, данное Учителю. За благословением она пошла накануне операции в старую церквушку на окраине города, где бывала в детстве с покойной бабушкой. Сквозь высокие узкие окна пробивалось декабрьское солнце. Внутри – непривычно пусто, холодно и торжественно.
– Здравствуйте, батюшка, – Ася неуклюже поклонилась священнику, – разрешите получить благословение.
Лицо священника было так же торжественно, как и убранство часовни, оно ничего не выражало.
– На что вам нужно благословение?
– На операцию ложусь.
– А от чего операция?
– Спортом занималась, переохладилась, заболела.
– Каким спортом?
Ася растерялась: говорить или не говорить? Потом собралась с духом.
– Каратэ… – и тут же, испугавшись, что он ее перебьет, быстро добавила, – Учитель наш проповедует христианство, мы все в церковь ходим, – и зачем-то опять поклонилась, как заведенная кукла.
Батюшка сдвинул брови, хотел что-то сказать, но только осуждающе покачал головой, наскоро благословил и ушел за алтарь. Вышло это благословение поспешным, неискренним, словно он не хотел благословлять вероотступницу всей душой, но не смог отказать болезной. Ася почувствовала себя так, словно от нее с облегчением избавились. Она постояла, глядя в пол, и направилась к выходу, ругая себя за откровенность – надо было соврать. Дурацкая прямота! Ну, почему она не могла быть более дипломатичной хотя бы по отношению к себе? Но где-то в самом потаенном уголке души теплилась предательская надежда, что это непонятное благословение может ей помочь – а вдруг? Поэтому просто необходимо быть честной, хотя бы перед Ним, который там, совсем наверху. Священник тут ни при чем – его дело было выполнить ее просьбу, и он выполнил. Ася, в свою очередь, выполнила последний приказ Учителя, и теперь с чистой совестью может идти в больницу. Никто не может знать, какое, даже самое маленькое действие, может повернуть колесо ее судьбы – это из буддизма. Как же всё запутанно!
Вечером после благословения Ася, собираясь в больницу, стала читать «Отче наш» и другие молитвы, обращаясь к христианскому богу. А потом приходили на ум буддийские высказывания и успокаивали сердце, внося в его биение свой особый, размеренный, ритм. И вот так, не в силах решить, какая религия ей ближе, она молилась и богу, и великой пустоте, – молилась искренне и отчаянно. Но, как ни странно, внутренне она даже стала желать операции – захотелось, наконец, покоя и какой-то определенности, ибо нечеловеческий ритм тренировок давно измотал ее не очень выносливый организм. Она уже сама искренне желала остановиться, предел наступил.

В предоперационной палате, где ей предстояло провести сутки, было холодно, больница не отапливалась. Пациентки молча терпели холод, спокойно ждали своего часа, подсознательно готовые к худшему. Стылый воздух был наполнен отчаянием, никто не улыбался, никто ни на что не надеялся. Ася отчаиваться не собиралась. Она не знала, откуда взялись силы, но весь день болтала с товарками по несчастью, развлекала их глупыми старыми анекдотами. И даже отжималась от выцветшего пола, когда тело начинала бить дрожь. У кого-то из женщин нашелся кипятильник, все немного согрелись чаем. А когда падающее в горизонт зимнее солнце осветило палату холодными лучами, Ася тихонько ушла в коридор и, остановившись у заиндевевшего окна, сквозь слезы долго смотрела на закат. И снова молилась разным богам, считая все эти молитвы противоречащими друг другу. Но что было делать? Такие же неразрешимые противоречия разрывали и ее испуганную душу. Привыкшая к полному подчинению, она не способна была найти решение, которое сделало бы ее сильной и уверенной в себе. Учитель почти разрушил ее мир, но принять это было так же сложно, как и собственную неминуемую смерть. Ася молилась и думала о том, что хоть какая-нибудь из этих молитв ей обязательно должна помочь – не зря же их придумали. И сомневалась в этом.
Вечер прошел оживленно – женские истории способны скрасить любое одиночество. А ночью, когда все уснули, снова пришла боль – ноющая, пронизывающая крестец, изматывающая. Ася испугалась по-настоящему: «Поздно. Врачи уже не помогут. Я умираю!» Но продолжала лежать, дрожа от холода под тонким одеялом, терпела, слушала сонное дыхание и постанывания соседок. Как-то незаметно навалилась темнота, небытие, и очнулась она, когда в палату вбежала молоденькая сестричка.
– Просыпайтесь, женщины! Через час профессорский консилиум. Первыми пойдут операционные…
Ася и ее соседка переглянулись. Этот день был Асиным, а следующий – ее. Остальные расслабленно зашевелились в койках, не собираясь быстро покидать сомнительное тепло под тонкими фланелевыми одеялами. Ася пошла на предоперационный консилиум первой. Она была спокойной и сосредоточенной. От голода кружилась голова – весь предыдущий день она ничего не ела. Доктора – в белоснежных костюмах и халатах – показались ей пришельцами из другого мира. На больную они не смотрели, сыпали непонятными терминами, листали бумаги. В углу переговаривались молодые симпатичные студенты. Все происходило будто не с ней.
Когда начался осмотр, толстый бородатый профессор долго щупал живот, недоуменно хмыкал, потом проговорил:
– Что за ерунда? Где история болезни?
Медсестра подала ему папку, он начал шумно листать… Ася почувствовала, как обрывается сердце: «Все, конец! Надо было ночью звать медсестру…»
– Вот, смотрите, – он ткнул пальцем в исписанный лист, – размеры опухоли указаны четко, диагноз подтвержден.
– Профессор, в чем проблема? – пожилая доктор, заведующая отделением, посмотрела на него поверх очков, – у больной что-то не так?
– Конечно, не так! Она не больная! Я не вижу никакой опухоли! – и профессор, кинув на стол папку, отошел в сторону.
Студенты в углу перестали шушукаться, доктора с удивлением посмотрели на Асю. Ее живот прощупала заведующая, затем по очереди – палатные доктора… Опухоли не было. Повисло молчание.
Профессор вдруг подошел к Асе, опустил медицинскую маску, обнажив аккуратную седую бородку, широко улыбнулся, и сказал:
– Идите домой, женщина. Немедленно уходите отсюда! Какое везение! – и потом добавил в сторону заведующей: – А историю болезни внесите в отдельный архив. Такое редко, но случается – один случай на тысячу, – и еще что-то пробормотал по латыни. – Зовите следующую…
Передать состояние Аси в тот день трудно: дверь не захлопнулась, свершилось настоящее чудо! Она запомнила хмурого таксиста, нависшее над городом небо, колючий снег. А потом – долгий сон, до самого вечера, благо никого не было дома. Запомнилось недоумение Глеба: зачем все это было нужно затевать? Она с ним не спорила – не было ни сил, ни мыслей, ни желания что-либо объяснять и доказывать.
Вечером позвонила Рита:
– Ты где, Ася?
– Я уже дома.
– Ну, ты даешь! – ее разочарование было неподдельным. – А я у тебя в больнице, апельсины принесла… Что произошло?
– Рита, долго рассказывать, просто все обошлось. Передай Учителю, что я через неделю буду. Вот только в себя немного приду.
– Ну ладно, бывай…

После возвращения в спортзал Ася задала Учителю прямой вопрос:
– Если буддизм христианством отвергается, то как можно совместить нашу веру и японское каратэ?
Он пригласил ее в сумрачную каморку, освещаемую слабым светом настольной лампы, и долго рассуждал о боге, вере, о подвижниках и отшельниках. И – ни слова о каратэ. Ася слушала, кивала головой, молчала… Потом Учитель выпроводил ее вон, и она продолжила тренировку с еще более неясными представлениями. Привычка анализировать события и приходить к определенным решениям в этот раз Асю подвела, ибо не было четкого понимания происходящего даже у самого Учителя. Он не ответил на ее вопрос. И все же в сознании Аси произошел перелом. Она так и не поняла, какие силы помогли избежать скальпеля хирурга, и по совету Учителя раз в неделю, за два часа до тренировки, стала ходить в церковь на службу – а вдруг это правда? Вдруг действительно верующему по вере воздастся?
Однажды она увидела среди прихожан Учителя – он стоял, смиренно склонив голову, ни на кого не смотрел, крестился. Казалось, он весь – там, в своей новой вере, в боге, в страданиях святых. Ася вдруг застеснялась своих джинсов, короткой курточки, стала одергивать свитер. Ей очень захотелось поймать взгляд Учителя, увидеть в нем одобрение: «Смотрите, я здесь, с вами, я все делаю правильно!» Но в храме здороваться было неуместно. Так она и промаялась ту службу, кидая взгляды в его сторону. Чем дольше Ася ходила на службы, тем болезненнее становился вопрос: «Как сочетать христианство с японским каратэ?» Она искала ответы в книгах, но, чем больше узнавала о христианстве из книг, тем меньше понимала, зачем каратэ нужно лично ей. Не осознанные до глубины и не принятые сердцем любые верования рождают агрессию, с которой необходимо бороться только пониманием. Занятия воинскими искусствами эту агрессию умножают многократно. Действительно, зачем накапливать такие знания, если их нельзя применить на практике? А применимы ли они вообще или это только миф? А если попробовать? А вдруг понравится?..
Вопросы нарастали, словно снежный ком, их срочно надо было решать или бросать обучение каратэ, иначе можно было сломаться морально или пойти по пути самоуничтожения. Во всяком случае, Ася была к этому уже близка.

Следование настояниям Учителя проповедовать христианство и насаждать его в миру кому только возможно уговорами и силой вылилось в серьезные сомнения и терзания не только Аси, но и неокрепших душ учеников. Учитель окончательно отринул буддизм как явление сатанинское, но с непонятным упорством продолжал вести тренировки, показывал, в каких местах легче всего ломать позвоночник, руку или голень, требовал отличного знания элементов ката и неустанно следил за высоким боевым духом учеников. Вопреки всем христианским заповедям он методично обучал своих учеников науке убивать. Самадин, Молчун и Рита безоговорочно верили своему наставнику и автоматически, не думая, повторяли все, чему он их учил. Ахмед в христианство переходить не собирался, ни в чем не сомневался, даже стал пропускать тренировки. Асе пришлось тяжелее всех – агрессивное православие никак не вписывалось в систему ее ценностей, она не верила в чудодейственную силу молитв. Да, она молилась перед несостоявшейся операцией, но неизвестно, чьи молитвы ей помогли – христианские или буддийские. Ей даже стыдно было осознавать, что она, взрослая образованная женщина, размышляет об этом всерьез. Неужели православное мракобесие настолько сильное, что способно заразить окружающих? Но ведь они живут в двадцать первом веке, любая информация доступна! Можно сравнить, спросить других, посоветоваться.
И все же это мракобесие происходило на глазах – с ней, с ее товарищами по школе каратэ. Никто ничего не предпринимал, потому что не понимал, что делать. С одной стороны – невозможно было обидеть Учителя отказом, противиться ему. С другой стороны, сопротивление его новым правилам означало болезненный разрыв со всем, что было дорого и привычно, а это казалось невозможным после стольких лет занятий. Ася решила, что ученики выжидали, когда Учитель одумается и придет в себя, так ей было спокойнее переживать происходящее.
Как раз в это время произошел случай, которого Ася стыдится до сих пор. У нее была смертельно больная дальняя пожилая родственница – вечная работница, прекрасный, добрый человек. Ася знала, что спасти ее нельзя, но было до слез жаль эту женщину. И она обратилась к Учителю за советом:
– Чем можно помочь умирающему человеку?
– Его необходимо исповедовать, – уверенно, без раздумий, ответил тот и тут же научил, как найти священника, как с ним договориться. – Смерть без покаяния закроет для нее ворота рая, и она умрет навсегда.
– А если она не захочет исповедоваться? Она ведь не верующая, в церковь не ходит.
– Значит, убеди ее в этом, – Учитель, как всегда, был категоричен, – она еще успеет прийти в веру.
Не в силах противиться Учителю, Ася стала настойчиво уговаривать бедную женщину исповедаться и покаяться. Та испугалась по-настоящему, стала плакать. Ася каждый день ходила в больницу, ухаживала, подсовывала под подушку больной купленные в церковной лавке книги. Умирающая сопротивлялась, но слабо – боялась обидеть молодую родственницу. И, в конце концов, согласилась на исповедь. В церкви Ася, договариваясь с батюшкой, вдруг расплакалась, и тот подумал, что она тяжело переживает болезнь близкого человека. Ему было невдомек, что Ася рыдала от отчаяния – ее двоюродная тетушка шла на исповедь только ради неразумной племянницы. И большое счастье, что священник в последний момент отказался ехать в больницу по причине недомогания, заболел гриппом. А может, и не было никакой болезни – просто батюшка тоже чувствовал в происходящем фальшь. Ася за этот отказ благодарна ему до сих пор. Да и сами доктора отнеслись к просьбе Аси без особого одобрения: «Да, был тут у нас однажды поп. Такой цирк устроили!»
Асина родственница скончалась. Она уходила тяжело, мучительно, из последних сил хватаясь за жизнь, изводила близких просьбами. Ее смерти ждали как избавления. Асе было нестерпимо стыдно и за себя, и за Учителя, которого она так опрометчиво послушалась, но постаралась не осудить – уверовавший сердцем, он слепо следовал наставлениям христианских мудрецов. Откуда ему было знать о чувствах двух женщин – молодой и пожилой, связанных родственными узами? Как он, по-мужски уверенный в своей личной правоте, мог понять правоту умирающей? Ася упорно сопротивлялась внутреннему желанию проанализировать происходящее или, в крайнем случае, поделиться с кем-нибудь. Но кто смог бы ее понять? Глеб? Он даже не подозревал, что творилось в ее душе.
Находиться на острие двух миров было невозможно. Ася чувствовала, как сомнения раздирали ее душу на части, требовали выхода. Надо было что-то сделать – что-то такое, что принесло бы ей хоть временное облегчение. Работа, диссертация, семья – все это казалось теперь мелким и незначительным по сравнению с бездной, которая разверзлась перед ней. По правую сторону клубились огненные облака с демонами, которых разили копьями архангелы, с другой стороны тянула в себя полная пустота, вместилище всех человеческих реинкарнаций – еще страшнее адовых мук. И самое ужасное – ее не покидали мысли о том, как она отбивается от каких-то мифических бандитов, как умело и ловко применяет выученную в школе каратэ технику, превращаясь на время сражения в робота-убийцу, сильного и безжалостного. От этих мыслей страстно хотелось избавиться – на исповеди, покаянии, еще как-нибудь. Но, понимая, что техника каратэ и православие – вещи несовместимые, она не верила, что исповедь принесет облегчение.
Как-то поздней январской ночью, когда в квартале стало тихо, и только изредка побрехивали дворовые псы, Ася собрала все книги, купленные за время занятий каратэ – восточная философия, руководства по боевым искусствам, практика акупунктуры, – и устроила в углу двора огромный инквизиторский костер. Она стояла и смотрела, как горят страницы драгоценных книг, как корчатся в огне картонные обложки, сопротивляясь казни. На душе было отчаянно горько, но Ася энергично мешала палкой костер, чтобы не затухал, рвала и подбрасывала в огонь все новые и новые страницы. В отсветах пламени мелькали до боли знакомые строки, и казалось ей, что вместе с книгами пылает ее сердце. Она убеждала себя, что горят ее сомнения и боль, и на какую-то секунду становилось легче.
В открытую калитку осторожно вошел Вован-Болван, закутанный в засаленный ватник, и стал греть руки. Глаза его был пусты.
– Выпить есть? – беззубый рот прошамкал слова, не ожидая ответа, и он снова уставился в костер.
– Нет.
Вот так они вдвоем и стояли, глядя, как догорают последние листы. Долго стояли. Сил прогнать Вову у Аси не было. Да и зачем? Тоже тварь божья. С неба посыпал мелкий сухой снежок, было тихо, безветренно. Вован-Болван убрался так же незаметно, как и появился. Вспыхнул, словно в последний раз напоминая о себе, лик Будды с прогорающей обложки, и тьма стала совсем густой. Ася побрела домой. Вошла, тихо разделась, решила выпить чаю. Заварки на столе не оказалось. Она стала вслепую шарить на верхней полке кухонного шкафа в надежде отыскать завалявшийся пакетик. Рука случайно нащупала книгу – старенький томик Булгакова, который она так любила читать за утренним кофе – роман о тьме и свете, о Христе и дьяволе. Она взяла книгу, села к столу, долго листала знакомые страницы. И с сарказмом думала о том, что не иначе как с божьей помощью книга с таким странным содержанием осталась в живых. А ведь еще несколько часов назад она сожгла бы ее в первую очередь. Значит, пока не судьба. И ответов на ее вопросы нет.
А ночью ей приснился совершенно реальный кошмар, в котором она хладнокровно убила двух бандитов.

Мои книги на ЛитРес

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *