Приглашение на бизнес-ланч. 1 глава

Ирина Сотникова. Роман

Мои книги на ЛитРес

27 век. Москва-сити

1
Все началось с прошлогоднего симпозиума в Вене с громким названием «Адаптация к бессмертию». Это был очередной яркий праздник, больше похожий на развлекательное шоу, чем на научный съезд. Впрочем, все наши научные съезды давно превратились в ярмарки идей, которые активно продавались и покупались. И я, известный всему миру профессор психологии Камиль Алари, ничего плохого в этом не видел. Наоборот, участвовал с огромным удовольствием. Моя высокая популярность давно стала легальным наркотиком, от которого я отказаться не мог.
Здесь были ученые, менеджеры, журналисты, писатели, артисты, художники. Ученых обычно присутствовало немного, их задача состояла в том, чтобы в доступной форме объяснить суть своих достижений и убедить зрителей в их эффективности. Остальные, словно голодные муравьи, жадно собирали информацию, чтобы чуть позже облечь в удобоваримую форму, переработать в своих офисах, изданиях и программах, реализовать в музыкальных шоу и новых бестселлерах. Мы, ученые, доказывали собственную значимость, рассчитывая на дополнительные инвестиции от фондов. Менеджеры и журналисты профессионально подогревали интерес потребителей к новым открытиям и взвинчивали цену на будущий товар, надеясь на щедрые комиссионные. И были в этом вполне успешны – наука стала хорошо продаваемой. Лично мне эта сложившаяся десятилетиями система позволила собрать хороший капитал и одним из первых получить доступ к будущему бессмертию.
Как всегда, я был одним из ведущих спикеров и – что лукавить? – самым востребованным. Выступления перед многотысячной аудиторией наполняли меня сильными эмоциями, я наслаждался безраздельным вниманием – искренне, каждой клеточкой своего совершенного тела. Зрители вслушивались в каждое мое слово, жадно следили за моими движениями на богато украшенной сцене, и только легкое жужжание камер-дронов чуть нарушало звенящую тишину. Мои жесты были отработаны до автоматизма, мой внешний вид был великолепен. Я использовал все известные мне ораторские приемы – намеренные паузы, понижение и повышение громкости голоса, обращения к залу и риторические вопросы.
Самое интересное, что мои слова были довольно просты – о важности денег, целеполагании и необходимости постоянно достигать всеобщего спокойствия и личного совершенства. Все это можно было прочитать в моих бестселлерах и не тратить целое состояние на пропуск в конференц-зал. Но природу людей не изменить: принимая меня, как учителя, они стремились к контакту любыми способами и надеялись получить свою долю сильного энергетического заряда. За любые деньги. Я им это благосклонно позволял.
После моего полуторачасового спича в огромном зале поднялся шум, люди стали общаться, сбились в группы. Я спустился со сцены, вокруг моментально образовалась толпа – журналисты пытались взять первые интервью, кто-то задавал вопросы, через головы протягивали книги и плакаты с просьбой подписать. Иногда я думал, что моя популярность сродни популярности известных актеров и в душе посмеивался над этим сравнением. Впрочем, на экранах стереовизоров я появлялся намного чаще актеров, которые также были моими клиентами.

В этот день ничего не предвещало неприятностей – я заслуженно купался в лучах славы, гордился своей совершенной внешностью, благосклонно и чуть устало улыбался поклонникам. Высокая природная сенситивность всегда была одним из моих лучших личностных качеств, поэтому чужой неприязненный взгляд я почувствовал сразу. Возникло ощущение дискомфорта, будто в мощный отлаженный сигнал вклинились жесткие помехи, вытесняя удовлетворение процессом. Я незаметно посмотрел вправо и увидел за группой журналистов высокую пожилую женщину с уставшим лицом. Она была странно спокойной среди возбужденных зрителей, будто только вошла в зал и с равнодушным интересом наблюдала происходящее.
Я удивился – обычно женщины моего круга тщательно скрывали свой возраст косметическими операциями. Как и я сам. Но эта стройная дама ничего не скрывала – ни сухих морщин, ни обвисшей шеи и набрякших век с пигментными пятнами, ни коротких седых волос. Более того, она категорически отличалась от остальных несколько презрительного выражения лица. Взгляд ее был изучающе безразличен – так врач смотрит на лежащего перед ним безнадежно больного пациента. На миг мы встретились глазами, и меня накрыло спонтанное ощущение, будто вокруг толпятся неразумные дети, которым я пообещал новую игрушку, а женщина, отлично зная невысокую ценность этой игрушки, отстраненно наблюдает за их реакцией. И за мной. Возможно, исследует…
По спине пробежал холодок, ладони вспотели. Я вдруг ощутил давно забытое подленькое чувство вины – на самом деле, я отлично понимал, что истинная причина моего ошеломляющего успеха далеко не научная. Но в свое время необходимо было сделать выбор – или популярная наука и деньги или чистая наука и средненькое существование. Я выбрал первое, за последние двадцать лет превратился в шоумена, активно развлекающего публику и стал сказочно богат. С другой стороны, что в этом плохого? Я не просто развлекаю, я даю людям смысл будущей жизни, учу их быть счастливыми. Миллионы успешных людей не только на Земле, но и на планетах-спутниках достигли личного совершенства благодаря мне! Разве это не достойно высокого звания профессора психологии?
Когда я снова посмотрел в ту сторону, женщины не было. Может, мне показалось? Вряд ли. Мои личные ощущения меня никогда не подводили – я всегда чувствовал опасность. И сейчас она стала явной – опасность разоблачения. Но кем? Странной незнакомкой? Нет, самим собой. Только себе я мог честно ответить, кто я на самом деле. И оттягивал этот момент бесконечно долго – до сегодняшнего дня, до этого презрительного, чуть насмешливого взгляда, который образовал в моем сознании зияющий провал. Сквозь него, словно воздух в пробоину космической станции, стала стремительно улетучиваться моя непоколебимая уверенность в себе.
Нет ничего страшнее насмешки, когда ты у всех на виду. Интересно, кто-то еще видел эту женщину, обратил внимание на ее снисходительный взгляд? Мне стало жарко. Это был провал! Моя защита исчезла. Страстно захотелось побыть в тишине, обдумать странное событие с незнакомкой, проанализировать свое поведение. Возможно, мне показалось, и я, сложив все факты приду к выводу, что это случилось от усталости. Видимо, мой внутренний надсмотрщик, едкий и насмешливый, воспользовался моей кратковременной слабостью и напомнил о том, что настоящая наука делается в тишине и не стоит так дорого.
Я подписал очередной плакат и быстро ушел в боковую дверь – робот-охранник оттеснил толпу, стало тихо. К счастью, охраняемая вип-стоянка была спрятана в центре парка, людей там не было, только роботы-парковщики. Я мог спокойно прогуляться по аллее, полюбоваться осенним пейзажем. И успокоиться. Пронзительно синее небо, красочно окрашенная листва деревьев и кустарников, теплый пряный воздух – все это создавало ощущение какой-то особой, завершенной гармонии, призванной утихомирить даже самые несуразные мысли. Но мои мысли, к сожалению, уже вырвались из-под контроля и стали существовать сами по себе. Начался внутренний диалог. О, как я его ненавидел! Но иногда надо было дать ему состояться, чтобы некто, сидящий в глубинах моего подсознания, перестал задавать свои каверзные вопросы.
– …да, я выбрал именно это направление психологии, потому что считал его самым нужным для человечества. И преуспел. Не моя вина, что люди сегодня в большинстве своем не способны читать сложные книги и решать логические задачи. Не моя вина в том, что человечество не хочет проблем, потому что давно потеряло способность справляться с болью из-за ее отсутствия. Разве плохо отсутствие боли? Это же самое лучшее достижение последних веков развития планеты!
– …интересно, а я сам, справедливо относивший себя к немногочисленной высокоорганизованной касте ученых с высоким интеллектом, смогу справиться с болью? И что будет с цивилизацией, если случится катастрофа? Сколько дней уйдет на то, чтобы, лишенные благ и по-отечески заботливых психологов, люди сдались и погибли?
– …немного, цивилизация взрослых избалованных детей неспособна позаботиться о себе самостоятельно.
– …интересно, а я сам смогу выжить?
Мысли стали колючими, вязкими, неудобными. Я поежился. «Хватит, это усталость, нервы, я не должен так думать. Ничего не случится с планетой, мы отлично защищены! Я нужен им всем, как воздух, и этого вполне достаточно, чтобы ни в чем не сомневаться».
Свернув к стоянке, я вдруг споткнулся и непроизвольно остановился. Впереди боком ко мне стояла та самая старуха и нежно трогала тонкими пальцами багряные листья какого-то экзотического дерева. Лицо ее показалось мне отрешенно-расслабленным, будто она вслушивалась в далекую музыку. В первый момент я хотел пройти мимо и не мешать ей, но передумал – никто еще не смотрел на меня таким холодным изучающим взглядом, это произошло впервые и задело меня на самом глубинном уровне. «Может, я ее случайно чем-то обидел? Ну что же, это несложно выяснить. И закрыть вопрос навсегда, иначе так и буду переживать ни о чем».
– Мадам, как вам симпозиум? – я проговорил свой вопрос энергично, с нажимом.
Женщина повернула голову, настороженно посмотрела мне в лицо.
– А, это вы, профессор, – узнав, она неожиданно улыбнулась, от улыбки ее лицо помолодело. – А вам? Вы довольны оказанным вниманием?
– Я привык к нему и считаю такое внимание заслуженным. Однако в вашем голосе только что прозвучала ирония, – я добавил к своим словам легкие интонации недоумения.
– Ну, здесь много иронии, – женщина развела руками, – везде.
– Что вы хотите этим сказать? Разве тема бессмертия не актуальна?
Она оставила ветку с красными листьями, подошла ко мне, остановилась на расстоянии ладони. Я почувствовал запах ее парфюма – необыкновенно свежий, едва уловимый. Увиденное совсем близко постаревшее женское лицо шокировало меня, но я заставил себя смотреть в ее глаза – очень светлые, холодные, с черными бусинками колючих зрачков. «Надо быть решительным и уверенным, не показывать смущение. Я выше ее во всех отношениях. Это явно недоразумение».
– Профессор, а вы сами в это верите? – она резко направила указательный палец на меня, прямо в середину груди.
– Что, простите? – я невольно сделал шаг назад, моя решительность исчезла.
– В продление жизни, в бессмертие. Разве оно так нам всем необходимо? И зачем оно вам? Продолжать развлекаться самому и развлекать толпу?
Я снова ощутил себя до предела уязвленным, захотелось немедленно поставить ее на место. Кто она такая, чтобы учить меня жизни? Я просто обязан ответить правильно, от этого теперь будет зависеть мое моральное состояние. Окинув ее взглядом всю – строгий брючный костюм, блузка тончайшего шелка в тон, идеально подобранная сумочка – я на секунду задумался. Нет, она не простой посетитель, явно из обеспеченных слоев общества. И, похоже, очень умна. Но почему так плохо выглядит? Постаревшая кожа – все равно, что немытые руки, анахронизм, пережиток прошлого. Что с ней не так? Это меня смутило, не позволило сосредоточиться. Я улыбнулся как можно безразличнее – в конце концов, хорошие манеры никто не отменял.
– Скажите, мадам, а вы не хотели бы отодвинуть свою смерть? Разве вы ее не боитесь? – я намеренно подчеркнул местоимение «вы», намекая на ее внешний вид.
Женщина вдруг громко рассмеялась. Ничего не ответив, она резко развернулась на каблуках, словно я ей надоел, и чуть подпрыгивающим шагом быстро пошла прочь – немолодая, стройная, уверенная в себе. В ее смехе мне послышалась издевка и какая-то странная горечь, граничившая с обреченностью.
Никто никогда еще не выказывал такое явное пренебрежение мне, известному ученому. Никто не игнорировал мои вопросы. Неужели она пытается оспорить известные истины? Но это противоречит всем социальным законам! Человек должен быть счастлив, а для этого необходимо быть здоровым, психически устойчивым и уметь много зарабатывать. Ради будущего бессмертия, о котором как раз говорили на симпозиуме. И оно уже близко. Может, всего несколько лет исследований.
Я почувствовал себя опустошенным. И, смешно сказать – брошенным. Ощущение стало непередаваемо гадким. Черная дыра разрослась до гигантских размеров, поглотив мое благостное настроение окончательно. На ослабевших ногах я дошел до стоянки, сел в свободный флайер, ввел данные и погрузился в гипносон. Очнулся я на площадке своего особняка, вышел, потянулся всем телом, отправил флайер обратно. Неприятное ощущение от встречи с незнакомкой сгладилось, черная дыра затянулась. Осталось недоумение – разве можно вести себя так демонстративно? Это противоречит правилам.
Вечером, отдыхая с вином на балконе, я снова стал думать об этой женщине. «Вероятно, она из тех, кого после ближайшего планового тестирования отправят в изолятор. Так зачем обращать внимание на пациентов с пограничным состоянием? А у нее ведь явные когнитивные нарушения, но это уже не моя проблема, я давно стал выше этого. Человек, взявший на себя смелость продавать счастье, априори должен быть счастливым и спокойным».
Но беспокойство не покидало. В мозгу будто поселился маленький мерзкий червячок, который медленно и методично стал подгрызать мою уверенность в себе. Как будто старуха обвинила меня в малодушии. Причем, обвинила жестко, не щадя мои чувства. Но как она посмела? Такое отношение было сродни убийству, только не физическому, а эмоциональному, любое пренебрежение в нашем обществе было запрещено. С другой стороны, что я смогу теперь доказать – на камеры наше взаимодействие не попало. Взгляд? Пара ничего не значащих фраз? А, может, эти фразы просто упали на подготовленную почву в нужный момент, когда я был особенно слаб? И тогда, получается, дело во мне?

Прошло немного времени, и меня стали раздражать пустые одинаковые глаза восторженных поклонников, радостное выражение их постоянно удовлетворенных лиц. Случайно выяснилось, что были и недовольные – многие задумывались, размышляли, и… молчали, опасаясь принудительной коррекции. Эти данные я получил из отчета своего лаборанта, хотя до этого его отчеты никогда не читал – он занимался девиациями, меня это не интересовало. Возможно, это были единичные случаи, естественный отбор, которым я объяснял право сильной личности без сомнений идти вперед не обращать внимание на отклонения. Возможно… И все же я стал задумываться. И наблюдать.

2
Я, Камиль Алари, был нужен всем, мой стереофон звонил постоянно. Это я ощущал по едва заметной вибрации, которая тут же прекращалась – вызовы переадресовывались моим секретарям. Когда вибрация становилась более настойчивой, я понимал, что звонок личный. Тогда я нажимал на панель, видел собеседника, повторное нажатие запускало процесс видеосвязи. Но самого важного звонка, которого я ждал уже много недель, по-прежнему не было.
В мегасити Москва разгорался и набирал силу новый июньский день. Я шел по Крымской набережной, никуда не торопясь. Высоко в небе с легким шелестом проносились бесшумные флайеры, похожие на птиц. Цвели липы, их пряный аромат слегка кружил голову. Летнее небо было голубым и каким-то особенно чистым, будто умылось на рассвете.
За памятником древнему императору Петру Первому высотные здания уникальной старинной архитектуры чередовались с небоскребами, но это никак не портило город – наоборот, добавляло ему особый шарм, приправленный давно забытым колоритом прошлого. Это было время паломничества туристов, веселых гуляний, пикников, научных симпозиумов, конференций, фестивалей – всего, что собирало людей в определенное время в определенном месте, предназначенном удивлять и завораживать. Такой была Москва в начале июня последние три столетия – традиционно-веселой, праздничной, яркой.
Я решил выпить кофе и свернул к ресторанчику под натянутым тентом. В последнее время я слишком много думал, предпочитая одиночество. Это было плохо, неправильно и …опасно – моя растущая социофобия свидетельствовала о явных личностных проблемах.
– Но каких? Неужели я, профессор психологии, не способен их отследить? А, может, наоборот, я уже давно понял нечто важное и боюсь, что новое знание меня убьет? Но что это за знание, если нет никаких оформленных четких мыслей? Откуда угроза? Почему не отпускает тревога? Кто способен разрушить мой устоявшийся и такой комфортный мир?
– Никто. Только я сам. Если буду так много думать. И сомневаться в себе.
Я устроился за самым дальним столиком. От общего зала меня отделяла зеленая стена ниспадающих лиан, но зато хорошо были видны люди. За ними всегда интересно было наблюдать. До недавнего времени. Сейчас интерес пропал, прохожие казались мне одинаково беззаботными, пустыми. Это было очень и очень плохо, ведь именно горожане являлись главным источником моих исследований и доходов. Я просто обязан был их любить.
– Опять «обязан». А не слишком ли много у нас всех обязательств и обязанностей?
– Но, послушай, строго регламентированное поведение – основа благополучия всей цивилизации, ты сам над этим постоянно работаешь.
– Не знаю, иногда мне кажется, что нет свободы воли.
– И зачем она? Чтобы иметь возможность проявлять агрессию? Да посмотри вокруг, люди абсолютно свободны, они развлекаются!
– Почему тогда меня это так сильно стало напрягать, будто я вижу не людей, а их тщательно отретушированные копии?
– Идиот!..
Подкатился бесшумный робот-официант, принял заказ. Через несколько минут чашка ароматного кофе стояла на столе. Я стал смотреть на поднимавшийся над чашкой парок – тонкий, прозрачный, едва видимый. Такой же эфемерный, как и мои мысли.
Я любил натуральный кофе еще со времен студенчества, ценил его естественный вкус и не признавал ароматизаторы, добавки, сливочные пенки. Черный кофе без сахара казался мне таким же чистым, как истинные чувства. Разные сорта кофе дарили разные вкусовые оттенки, мне нравилось их сравнивать с эмоциями. Это была моя придуманная игра, нечто вроде аристократического сибаритства, о котором я читал в древних книгах. Такое увлечение могло бы показаться смешным, но мой друг и коллега Глеб Горбачев, как ни странно, разделял его. Вместе мы устраивали вечерние кофейные церемонии в моей усадьбе возле камина и много говорили не только о науке, но и о том, о чем вслух говорить было нежелательно. Да и сам Глеб появился в моей жизни совершенно непредсказуемо. Вернее, появился он обычно, как и остальные, но настолько выделялся из общей массы комфортных мне людей, что сразу обратил на себя внимание.
Тот день, спустя два месяца после встречи со странной женщиной, о которой я безрезультатно пытался забыть, запомнился хорошо. Обычный рабочий день, когда после обхода лаборатории я уединился в офисе и стал читать отчет сотрудника. Отчет был написан из рук вон плохо, я злился и думал о том, что сотрудник меня не устраивает. В этот момент в кабинет постучали.
– Да, входите, – я ожидал увидеть кого-то из лаборатории и сделал строгое лицо.
– Профессор Алари, я к вам.
В кабинет вошел странный тип. Был он ярко-рыжий, лохматый, с клочковатой бородкой. Его высокая нескладная фигура была облачена в дорогой костюм, сидевший на нем мешком, и весь он казался неуклюжим, словно собранным из деталей от разных механизмов.
– По какому вопросу, уважаемый?
– Я на стажировку, по обмену опытом, – он подошел к столу, положил передо мной папку с бумагами и без приглашения сел, будто стоять ему было тяжело. – Горбачев. Глеб. Доцент психологии. Из Праги.
Фамильярное поведение коллеги вызвало у меня новый приступ раздражения, но я сдержался и молча стал читать его резюме. Как ни странно, послужной список у Горбачева оказался впечатляющим – многочисленные статьи, несколько монографий, руководство лабораторией, три патента. Я несколько успокоился, приветливо улыбнулся гостю.
– А почему я вас никогда не встречал на симпозиумах и конференциях?
– О, профессор, это не для меня, – Глеб весело рассмеялся и зачем-то махнул рукой в мою сторону, – моя внешность не располагает к общению с почитателями.
– Вы не любите почитателей?
– Не люблю, – Глеб взлохматил широкой пятерней свою гриву, – меня всерьез не воспринимают. Никто не верит, что я ученый. Поэтому мои исследования находятся за пределами интересов потребителей наших услуг. Я лабораторная крыса.
– Надолго вы к нам?
– Месяца на два, а там как получится…
Я подумал, что скоро от него избавлюсь – слишком отличался облик приезжего от того, каким я представлял себе настоящего ученого. Зачем мне в лаборатории такое несуразное существо? Горбачев, вопреки ожиданиям, задержался надолго. Каждый день он являлся вовремя, постоянно задавал вопросы, поправлял аспирантов, интересовался ходом исследований, наблюдал за тестированием, много и весело шутил. Скоро я привык к нему и уже не представлял себе рабочий день без нового стажера. Более того, он оказался необыкновенно общительным и на редкость неглупым. Его замечания были всегда по существу, его аналитические отчеты я читал с удовольствием, наслаждаясь четкостью формулировок.
Через месяц после знакомства я пригласил Глеба в свою усадьбу на вечерний кофе. Интерес к коллеге не иссякал, я постоянно чувствовал его скрытое превосходство надо мной, тщательно закамуфлированное поведением клоуна, и мне жизненно важно было разгадать его, как и ту старуху на симпозиуме про бессмертие. Да, тогда я потерпел неудачу, но с Глебом такого точно не произойдет – я уже хорошо знал его и был уверен, что доверительная беседа позволит ему стать более разговорчивым и раскрыться.
Получилось наоборот – именно я начал остро нуждаться в кофейных церемониях с ученым, чей интеллект явно превосходил мой собственный. Это было несколько обидно, но крайне увлекательно – таких собеседников у меня давно не было. Я почувствовал, как мир вокруг снова заиграл яркими красками, ушли прочь сомнения, даже тяжелые воспоминания о разговоре на осенней аллее стали казаться смешными и ничего не значащими. Именно тогда, в один из поздних осенних вечеров перед пылающим камином, когда за окном хлестал ледяной дождь и порывы ветра гнули деревья, впервые прозвучало слово «информатор».

Разговор был, как всегда, немного на грани допустимого, но мы – два ученых – могли себе это позволить. Я не беспокоился и позволял Глебу разглагольствовать, это меня слегка забавляло. К тому же я знал, что наши с ним беседы никогда не выйдут из стен моего дома, в Глебе я почему-то был уверен, как в себе.
– …Представь себе, дорогой Камиль, homo sapiens счастливого как новый вид искусственно выведенных особей. Такой человек всегда находится в ровном благодушном настроении, он ничего не боится и знает, что делать дальше. Его эмоции положительны, он ни в чем не сомневается. И главное, он никогда не испытывает душевную боль. Как ты думаешь, будет ли жизнеспособна ли такая особь в случае внезапной угрозы ее благополучию? Я думаю, что нет. Отсутствие отрицательных или сложно переживаемых эмоций обедняет личность, человек становится слабым и легко управляемым, вряд ли он сможет принимать самостоятельные решения.
Это было всего лишь предположение Глеба, он высказал его крайне осторожно, но оно упало на благодатную почву. Я вспомнил свои неудобные мысли о способности переживать боль, задумался.
– Рассказать ему или нет? Поздний вечер, мягкий отблеск живого пламени, великолепный кофе – все это как нельзя лучше располагает к такой откровенности.
– Но имею ли я право быть откровенным?
– С другой стороны, я никогда ни с кем так доверительно не беседовал, как с Глебом, острая нужда в личной поддержке – без тестирования и коррекции – острая, словно я давно дышу вполсилы…
Пока я напряженно размышлял, он продолжил:
– Знаешь, я сомневаюсь в том, что позиция отсутствия боли и сильных эмоций правильная. Мне кажется, это обедняет восприятие, – Глеб отпил глоток кофе. – Мы практически не переживаем сильных чувств, связанных с личными отношениями. Это по умолчанию запрещено. Чтобы избежать травм. Но правильно ли это?
– Да, у меня возникали такие мысли, – я постарался тщательно подбирать слова. – Вернее, я иногда задумывался о том, нужны ли человеку негативные эмоции, и как это влияет на развитие его личности. Но в своих работах я доказываю обратное, и вполне успешно, людям это нравится.
Глеб пожал плечами, махнул рукой и чуть не облил себя кофе.
– О, Вселенная! Еще бы не нравилось! Человек ленив и по закону энтропии стремится к полному покою как в делах, так и в мыслях, что равносильно смерти. Ему не хочется сопротивляться обстоятельствам. Но почему ты, Камиль, об этом стал думать, что изменилось?
– Была странная встреча, во время которой я почувствовал себя клоуном, развлекающим маленьких детишек, – и я …рассказал Глебу о той женщине.
Я не хотел об этом говорить, потому что это было …больно, но боль не давала мне спокойно жить. И, чем больше я загонял ее в подсознание, тем громче она стучалась и билась в мозгу, заставляя задуматься о том, кто я на самом деле – ученый или действительно клоун. Особенно в такие ненастные вечера.
Я помешал дрова в камине, пламя вспыхнуло, полыхнуло жаром. Захотелось спрятать от Глеба лицо, чтобы он не увидел моих чувств.
– Камиль, а в чем проблема? Разве тебя может смутить какая-то странная женщина?
Я чуть успокоился, снова откинулся в кресле, расслабленно вытянул ноги.
– Эта встреча изменила меня. Мне показалось, что я иду не в том направлении. Я развлекаю людей, обещаю им счастье. Я тоже никогда не испытывал боли и сильных эмоций, как все. Мои проблемы, регламентированные правилами, решались легко. Но, как ученый, я деградирую вместе с теми, для кого живу и работаю. На моем пути нет ничего нового, все одно и то же. Я ничего не создаю, не открываю, не исследую. Только шлифую и переписываю старые записи. Более того, я давно не знаю, что и где мне искать.
– А что бы ты хотел найти, профессор?
Я задумался, глядя на мельтешение красных искр.
– Я хочу исследовать настоящие чувства, когда человек находится на грани своих возможностей. Но такого материала нет. Я пытался читать книги из прошлого, но ты сам знаешь, история Земли тщательно переписана, книг осталось немного. Да и понять их трудно. Кажется, мы потеряли способность мыслить образами. Я совершенно не могу представить себе, о чем идет речь, мое восприятие печатного текста блокируется. Мне, как и всем нам, нужен визуальный ряд. Но фильмов о прошлом нет. Только книги.
– Но ты же сам пишешь бестселлеры, и они востребованы.
Я горько рассмеялся.
– Глеб, я всего лишь подбираю тезисы, их за меня обрабатывает искусственный интеллект. Сам я, на самом деле, ничего не пишу. Достаточно задать правильную программу. Текст состоит из многочисленных алгоритмов, это побуждение к определенным действиям. Как инструкция. Его легко читать, легко следовать написанному. Не надо думать, делать выводы, рассуждать. Те, старые книги, и наши, современные – совершенно разные вещи. Если сравнивать с чем-то…, – я задумался и не смог подобрать сравнение. – Знаешь, такое ощущение, что мы стали слишком примитивными, откатились назад ментально. Но говорить об этом вслух нельзя, это означало бы подрыв всей нашей системы благоденствия.
Глеб замолчал и, казалось, что-то серьезно обдумывал. Я тоже молчал и уже стал ругать себя за излишнюю откровенность. Интересно, читал ли Глеб старые книги, или только я со своей неуемной жаждой новых открытий пытался работать с артефактами? И вообще, кто их на Земле читал, кроме хранителей библиотек? Я решил немного разрядить обстановку.
– Глеб, забудь о том, что я говорил. Это всего лишь мои личные сомнения, и они неправильны. Я подумаю, как от них избавиться. Мысли о возможной коррекции угнетают меня, мне не хотелось бы проходить эту процедуру, но, видимо, придется. Та старуха меня выбила из привычного ритма, я не смог ей правильно ответить и одержать верх, я просто проиграл, и не могу понять, почему. Значит, она в чем-то сильно была права, я ослабел и мне нужна помощь, – я поднялся из кресла, намекая, что пора заканчивать вечер.
Голос Глеба прозвучал глухо, словно он обратился не ко мне, а куда-то в сторону.
– Послушай меня, Камиль. А, может, дело не в ней, а действительно именно в тебе? На мой взгляд, наличие твоего состояния как раз говорит о том, что ты попал в сложную ситуацию, и она заставила тебя искать выход. Ты почувствовал, что давно застрял и потерял возможность двигаться вперед. Сейчас ты ищешь выход.
Я посмотрел на него.
– Но как? Нет таких возможностей! Мы закрыли все возможности исследовать то, что не вписывается в правила, и единственная дорога в моем случае – на тестирование и коррекцию. Ты же знаешь это! – я почувствовал раздражение.
– Среди нас есть люди, которые способны показать все, что ты захочешь увидеть в прошлом. Именно показать. Как в кинофильме. И они помогают тем, кто хочет понять, что не так в нашем благополучном мире.
– Откуда ты знаешь?
– Прости, я не мог признаться раньше, но с недавнего времени работаю с одним из них. И, поверь, это гораздо интереснее, чем исследовать наше веселое сообщество. В тех далеких веках содержится масса информации. Она шокирующая, не все могут это выдержать. Поэтому информаторы находят только тех, кто реально сомневается и готов выйти из зоны комфорта.
Я замер. Признание было ошеломляющим – как если бы мой друг признался в убийстве человека. В первый момент мне захотелось выбежать из гостиной. Но я погасил порыв ужаса, медленно сел, сжал ладонями ручки кресла. В конце концов, мы уже говорили с ним о многих запрещенных вещах, границы дозволенного были нарушены категорически. Так почему бы не продолжить?
– И как тебе, Глеб? Разве это не опасно?
Мой друг посмотрел мне в лицо, улыбнулся.
– Опасно только для меня, для окружающих – нет. Но я справляюсь. И знаешь, Камиль? Многое изменилось.
– Что именно?
– Мое отношение к себе и к жизни.
Так в тот ненастный вечер Глеб признался мне, что встречается с информатором. Любое отклонение от правил было запрещено законом. И все же я не доложил о нарушении – сначала решил выждать, а потом сам стал мечтать о такой встрече. Два месяца назад мой друг исчез бесследно. Не попрощался, не предупредил.
Слухи ходили разные – отправился в срочную космическую экспедицию, попал на коррекцию, умер. Официальной версии не было. И я по-прежнему ждал от него звонка. Ждал и боялся. Если информаторы вне закона, значит, Глеба изолировали. Смириться с этой мыслью было сложно. Вопреки общепринятым стандартам, я сильно привязался к Глебу, и именно сейчас, спустя время, с удивлением обнаружил, что скучаю по разговорам с ним. Мне стало остро не хватать той самой грани дозволенного, на которой мы так ловко с Глебом позволяли себе балансировать. Осторожно, почти не затрагивая острых тем. Ну, самую малость. Только он и я. Это было неправильно – в научном окружении приветствовались исключительно деловые отношения, регламентированные правилами. Мы с Глебом нарушили все правила, и неминуемое наказание наступит. В этом я уже не сомневался.

3

Я с тоской посмотрел на гуляющую толпу и отхлебнул обжигающий напиток, не почувствовав вкуса.
Мне повезло больше остальных только в одном – природа наделила меня неуемной жаждой познания, в отличие от основной массы потребителей моих услуг. И такими же неуемными амбициями. Именно я разработал и обосновал жесткий алгоритм отношений в бизнес-содружестве, который строился исключительно на взаимном уважении. Люди на Земле очень любили зарабатывать деньги, и если раньше они это делали спонтанно, то отныне любое действие оговаривалось кодексом партнерства. Недоразумения разрешались с помощью консультантов, никто не смел оспаривать право выбора противоположной стороны.
Даже при неблагоприятном исходе предприятия партнеры ничего не теряли. Совместная деятельность предполагала слияние накопленных средств, но эти средства были защищены многочисленными страховками. Не было рисков, не было негатива, скорее – азартная гонка за прибылью. Бизнес стал культовой игрой. Победители получали деньги и уважение общества. Проигравшие – полезный опыт, благодаря которому они могли пробовать заниматься бизнесом в партнерстве еще и еще раз. И победителей, благодаря моей стратегии, стало большинство.
Но мне нужен был новый материал для исследований, новые идеи. Поэтому последние десять лет я безуспешно пытался изучать историю бизнеса двадцать первого века, эта цель захватила меня так же крепко, как в свое время алгоритм отношений между бизнес-партнерами. Я был уверен, что информация, полученная при изучении далекого прошлого, будет новой, полезной и, возможно, позволит сделать сенсационные открытия. Но материала было мало – в основном, архивная художественная литература.
Иногда мне везло, и я находил редкие статьи того времени. Собранные данные были неутешительны, партнерские союзы часто терпели крах. Как правило, люди объединялись, начинали с большим воодушевлением и надеждами на будущее, и, когда приходил успех, один из партнеров обманом забирал бизнес у другого. Что происходило на самом деле? Когда зарождался раскол? И почему в далеком прошлом сценарий был всегда один и тот же – поражение одного и победа другого? Мне казалось, что, ответив на эти сложные вопросы, я смогу придать своим исследованиям некую остроту, где кульминацией станет сравнение между ужасным прошлым и нашим благополучным настоящим. Напугать и затем успокоить – лучший метод, чтобы сделать человека послушным и убедить в чем угодно.
В последние два года мой энтузиазм иссяк окончательно – тема была недоступной, хотя и крайне перспективной. Материала не было, новых открытий тоже. Но мое желание напугать, привлечь, убедить было поверхностным – для тех, кто не хотел задумываться. На самом деле, меня как ученого интересовало другое: я хотел исследовать способности человека сопротивляться внешним негативным факторам. И, прежде чем обнародовать какие-либо выводы, я стремился сам тщательно разобраться в этой сложной теме.
Как-то на одном из семинаров я услышал весьма интересные тезисы коллеги, французского философа Жан Жака Марнье:
«Если бы люди не имели генетически заложенных положительных задатков и навязанного религией внутреннего самоконтроля Сверх-Я, к двадцать седьмому веку на планете остались бы только животные»,
«Даже в самые кровавые годы в истории Земли всегда находились личности, ежечасно спасавшие мир своим благородством»,
«Человек не так плох, как рассказывает о нем история».
Тезисы были весьма спорные, и, возможно, несколько наивные. Марнье не потрудился их качественно обосновать. Впрочем, его интересовали религии прошлого, а там – сплошные домыслы, мифы, чудеса. Для моих исследований чудеса не годились. А вот высказанная Марнье вера в людей понравилась. Это очень перекликалось с моими собственными представлениями о психологическом ресурсе личности, которая способна идти к самосовершенствованию через боль. Я был почти уверен, что трудности закаляют характер, делают человека еще более человечным. Но в моем благополучном мире трудностей не было, а боль не приветствовалась. Любые психологические затруднения моментально корректировались, человека быстро выводили из подавленного состояния – во благо личности. Следовало ли из этого то, что человечество достигло апогея развития и теперь катится в пропасть вырождения? Возможно. Но доказательств тоже не было, они остались в неизвестном прошлом.

Мысли были тоскливыми и какими-то тягуче-безнадежными. Пытаясь отделаться от них, я снова стал размышлять о возможном контакте с информатором – об этом думать было как-то веселее, словно появлялся проблеск надежды.
Если бы была возможность наблюдать развитие отношений хотя бы в одной бизнес-паре, я бы многое понял. Мне страстно хотелось проследить весь временной отрезок развития таких отношений – от слияния до разрыва. Как это происходило? Кто делал первый шаг в лучшую или худшую сторону? Какие они, люди двадцать первого века? Может, именно слабые партнеры и были теми людьми, которые, испытав на себе предательство друзей и близких, поднимались после жестокого падения и заново выстраивали собственную систему ценностей? А, может, наоборот, они становились такими же – жестокими, бездушными, выгоревшими? По крайней мере, такие исследования могли бы дать толчок совершенно эксклюзивному направлению. И тогда – новый успех, новая слава, новые поклонники.
Да, люди на Земле жили предельно спокойно, но любопытство так и осталось одной из самых сильных человеческих эмоций, и его необходимо было удовлетворять постоянно. Мой ресурс закончился, я скоро не смогу быть эффективным и интересным. Меня забудут.
Я нервно смял бумажную салфетку – она нарушила совершенство сервировки стола. Тут же подкатился робот, и салфетка бесследно исчезла в его щупальцах.

Я покинул кафе и медленно побрел вдоль Москвы-реки. Люди вокруг были веселы, беззаботны, счастливы – как могут быть счастливы те, кто абсолютно уверен в завтрашнем дне. Я пытался проникнуться всеобщим настроением праздности, но не получалось – картинка казалась искусственной, будто меня поместили в голограмму. Я искренне позавидовал молодежи и туристам, сожалея о том, что давно не испытывал чувства такого всепоглощающего счастья, незамутненного деловыми целями. Неужели у меня наступила биологическая старость, несмотря на все достижения медицины? Может, у мозга действительно есть свой собственный ресурс блаженства, и умению радоваться отведено особое место где-то в далекой молодости, когда человек похож глупого на щенка, которого выпустили порезвиться на зеленой травке?
Остановившись у парапета, я стал смотреть на воду. До беззаботной радости мне было так же далеко, как до противоположного берега широкой реки, по которой сновали самоходные прогулочные лодки. Подумалось, что эмоции – это тоже физический орган, как мышцы и связки, их надо тренировать постоянно. Невозможно находиться в состоянии счастливого спокойствия из года в год. Человеку хотя бы иногда необходимо переживать периоды эмоциональных неудач, чтобы потом особенно остро чувствовать себя счастливыми. То счастье, в котором постоянно пребывали земляне, давно стало скудным – людей бережно, под руки, проводили через все мнимые опасности, не позволяя самостоятельно принимать решения. И я, профессор Камиль Алари, сделал для этого все возможное – именно для блага людей. И вот теперь, когда достигнут такой блестящий результат, я стал сомневаться. А правильный ли это был путь? И не заведет ли он нас всех в окончательный тупик?
Боковым зрением я отметил расположившуюся на лавочках группу студентов, они что-то оживленно обсуждали. Казалось, что в центре их дискуссии – мировая проблема, и решить ее надо было срочно. Я напряженно улыбнулся, почувствовав укол зависти. «До чего ты докатился, профессор, завидуешь студентам? А как же преимущества возраста, опыт, снисходительность к молодым? Симптомы выгорания налицо. Надо срочно что-то предпринимать, иначе тебя скоро отправят на принудительную коррекцию».
Внезапно среди студентов произошло какое-то движение, они замолчали, стали с любопытством поглядывать в мою сторону. «Узнали, надо уходить», – мысль была равнодушной, какой-то пустой. И… я не двинулся с места. Течение реки завораживало. Хотелось раствориться в нем, забыть о проблеме, стать таким же бессмысленным и текучим, как эта тяжелая вода.
Некрасивая крепенькая веснушчатая девчонка, отделившись от друзей, робко подошла и нарочито веселым голоском пригласила меня покататься на крытой экскурсионной лодке, но, увидев мой взгляд, испугалась и быстро ретировалась в свою компанию. Приглашение получилось скомканным, невежливым и предельно глупым. Странная девушка. Она поступила вопреки правилам. Интересно, какие у нее были мотивы так сделать? В другое время я обязательно бы изучил этот вызывающий поступок – у девушки явно были нарушения, ей требовалось срочное тестирование. Но только не в этот замечательный день. Сегодня срочное тестирование требовалось мне.
Студенты, испугавшись неадекватного поступка своей подруги, снялись с места и галдящей стайкой упорхнули прочь – от греха подальше. Стало тихо, и только волны плескались возле каменного парапета набережной. Я почувствовал облегчение – хорошо, что они ушли, мешали думать. Мысли снова потекли плавно, как река.
Да, можно было, конечно, все бросить и стать отшельником. Хотя бы на время. Новое экологическое направление, когда люди самостоятельно выращивали еду в поселениях вне города, оказалось одним из самых востребованных. Поселиться в одиночестве или с кем-то, завести себе большую собаку, птиц, пару косуль. Наблюдать смену времен года, записывать в дневнике мысли и постепенно потерять счет времени.
Но я так жить не смогу – это удел глубокой старости. Я привык к движению, жизни, поиску. Я страстно любил свою работу и понимал, что без тех, кому она нужна – горожан, студентов, коллег, – мои исследования быстро потеряют смысл. Я практик, мои полевые изыскания всегда проходили в городе – среди людей амбициозных, целеустремленных. Я их изучал, им помогал. Но с недавнего времени их цели стали мне не интересны – я как будто потерял направление, споткнувшись о насмешливый взгляд той старухи. Нет, я, конечно, продолжал делать то, что делал, даже смело обсуждал с Глебом спорные вещи. Но это был остаточный ресурс, ничем не восполняемый. И, кажется, именно сейчас он закончился окончательно. Та женщина смертельно ранила меня своим пренебрежением, я не смог противостоять ей. И теперь я должен умереть. Сначала умрет мой разум, за ним – тело. Интересно, сколько лет займет этот мучительный процесс?
«Надо идти. Так можно додуматься до чего угодно. У меня временный срыв, и я глупец, что допустил его. Сегодня же начну принимать препараты. А информатор – это блажь. Я так много помогал другим, что пропустил момент, когда сам стал нуждаться в помощи. Ну что же, ошибку легко исправить. И обязательно пройти тестирование. Пока лично, без свидетелей».
От этих мыслей стало легче, будто принятое решение начать медикаментозную терапию придало сил. Я двинулся с набережной прочь, пересек многолюдную площадь. Стеклянный лифт доставил меня на двадцатый этаж торгового центра в любимый ресторан, где в это время всегда был бизнес-ланч. Устроившись у стеклянной панорамной стены, я невольно залюбовался видом Москвы. До чего красивый город! Древний и вечный.

4

Робот-официант бесшумно материализовался из-за спины и выложил на стол табло-меню. Я немного подумал, нажал кнопки. Салат из фруктов, каша из злаков, кофе и сухое вино. Скоро стол был накрыт, я остался один, пил мелкими глотками вино, смотрел на город и думал. Вспомнилась студентка, так неосторожно пригласившая покататься по реке, – маленькая, кругленькая, рыжеволосая. Дурнушка с виду, но какая-то уютная и теплая. Странно, почему она подошла? Студенты меня боготворили, но еще никто из молодых не делал попыток вот так заговорить на улице, это было крайне неприлично. А эта девчушка решилась и потому запомнилась.
А какие в моей жизни были женщины? И была ли у меня любовь? Нет, женщины легко исчезали, когда отношения становились неинтересными. Или я сам исчезал. Не было никаких обязательств, не было партнерства. Моей единственной любовью оказалась психология, и ни о чем не хотелось думать, кроме нее. До последнего времени, пока не начался нервный срыв.
Ничего, осталось немного. Первый прием лекарств будет после обеда, препарат в офисе. Уже через полчаса тяжесть отпустит, появится привычная легкость бытия, желание обучать, зарабатывать, строить планы. Пожалуй, надо бы трансформировать дом – камин слишком долго был облицован красным кирпичом. Почему бы не декорировать его белым синтетическим сланцем? И гостиную сделать белой. Это отвлечет…
Неожиданно рядом послышался певучий, с глубокими бархатными тонами, женский голос:
– Профессор, разрешите присоединиться?
Я вздрогнул и перевел взгляд, ожидая увидеть очередную навязчивую студентку, но не успел. Женщина, поправ все нормы этикета, уже сидела напротив. Каким-то особым чувством я понял, что, несмотря на молодое лицо и пышные пряди блестящих темно-медных волос до плеч, была она в довольно преклонном возрасте. Пожалуй, выдали глаза – изучающий, знающий, холодный взгляд. При этом милая, обаятельная улыбка чувственных, полных губ. Непрошеная гостья показалась настолько необычной, настолько отличной от всех, что по моему позвоночнику прошла дрожь. Кто она? Зачем подошла? И почему кажется такой знакомой?
На секунду мое сердце сжала паника, но я совладал с собой и вежливо улыбнулся в ответ:
– Да, пожалуйста. Но я не имею чести быть представленным. Хотя… – я силился вспомнить, откуда ее знаю, и не мог.
– Меня зовут Рената Май. Доктор наук, Европейский институт глубинных исследований личности, Мировой конгресс социативной адапталогии. Правда, это не ваше направление, поэтому вы меня, скорее всего, не запомнили. Мы с вами еще ни разу не встречались лично.
– Вот как! – я облегченно улыбнулся и расслабился: ученому такого высокого уровня можно было пренебречь приличиями. – Ну, конечно! Чем могу быть полезен?
– Вы, кажется, хотели увидеть прошлое?
Я потерял дар речи, воздух вокруг потемнел и сгустился, в голове зашумело. Может, меня разыгрывают коллеги? Может, от своих переживаний я начал страдать галлюцинациями или проговорился вслух? Или надо немедленно встать и уйти, пока не поздно? А, может… – меня накрыла волна холодного пота – как я мог забыть об этом?! Глеб! Он на коррекции, с ним работают секьюрити. На сеансах глубинного гипноза он наверняка уже все рассказал о беседах у камина, информаторе, своем недовольстве жизнью и, главное, – обо мне, о своем друге профессоре Камиле Алари
Секундная стрелка на настольных часах отсекала время, и, казалось, стала замедлять свой ход. Женщина терпеливо ждала. Я попытался собраться с духом. Кажется, моя тревога оказалась обоснованной – жизнь повернула вспять еще тогда, когда Глеб спровоцировал меня на неподобающие разговоры. Но я сам позволил этому случиться! «Стоп, не думать! Надо сделать вид, что ничего не произошло. Это явная провокация!»
– Кто вы?
– Профессор, не пугайтесь. Я представилась, но это сейчас неважно. Важно, что именно я вам могу предложить. Я пришла, потому что вы во мне нуждаетесь.
– Как вы узнали обо мне?
– Это тоже не имеет значения. Скажем так: возможности познания безграничны. И вы ищете такие возможности. Если вы сейчас откажетесь со мной разговаривать, я просто уйду. Не торопитесь, подумайте. Вам ничего не угрожает.
Робот поставил перед Ренатой чашечку кофе. Темная горячая жидкость просвечивала сквозь тонкий фарфор, над поверхностью поднимался легкий пар. Я почувствовал аромат и совершенно неуместно подумал, что это настоящий черный кофе, без добавок.
Отвернувшись от гостьи, я посмотрел в окно. Возникло острое ощущение, что таким празднично-спокойным этот город я вижу в последний раз. Что-то должно необратимо измениться – или я сам, или реальность вокруг меня. Слишком много непредвиденных обстоятельств за одно утро. Возможно, она самозванка, и ее предложение – простое совпадение. Наверное, самым разумным будет подыграть этой странной женщине. В любом случае, именно сейчас, в данный момент, в этом ресторане, мне точно ничего не угрожает. Секьюрити всегда действовали осторожно, не вызывая лишних слухов. Они придут за мной в университет, когда я буду в офисе один. Но пока я здесь, вокруг много свидетелей. Еще есть время.
Я постарался придать своему лицу холодное выражение.
– Я бы не хотел общаться с вами на эту тему.
Женщина смотрела на меня все также насмешливо-спокойно.
– Когда мы с вами снова встретимся, пригласите меня на бизнес-ланч. Официально.
Она легко поднялась из-за стола, ободряюще улыбнулась и ушла не попрощавшись. Остывающий кофе остался на столе. Я проводил ее взглядом. Она ушла? Так просто? И что значит «официально»? Что она хотела этим сказать?
Я почувствовал себя изможденным и старым, словно пережил непосильную физическую нагрузку. Усталость сковала мышцы, двигаться больше не хотелось. Паника схлынула, но липкое беспокойство осталось. «Изолируют меня сегодня или нет? И когда? Спрятаться невозможно – встроенный чип выдаст мое присутствие везде. Сопротивляться тоже бесполезно. Значит, время моей свободы закончилось». Это этой жуткой мысли навалилась тоска – липкая, тягучая, до такой степени несуразная, что перехватило дыхание, ладони вспотели. Я постарался успокоиться, насколько это было возможно. «Во что же я втянулся? Кто эта женщина? Что меня теперь ждет?» Мой мир раскололся, ощущение падения в бездну стало явным. «Неужели это конец всему? Так просто?»
Ланч подходил к концу, пора было возвращаться в университет. Еще ничего не случилось, и мне оставалось только одно – совершать привычные действия, как я это делал каждый день, и не привлекать к себе внимание. Сегодня открывался очередной международный симпозиум, ожидался приезд какой-то важной знаменитости, имя которой я забыл. Еще полгода назад я бы выяснил абсолютно все об этой знаменитости, перечитал ее работы, написал приветственные письма от себя лично и от имени лаборатории. Но после исчезновения Глеба мне стало все равно. И все же я оказался в списке тех, кого обязали показать гостю лабораторию, опаздывать было нельзя.
Я тяжело поднялся из-за стола и на ватных ногах двинулся навстречу своей новой судьбе.

Церемония открытия симпозиума началась вовремя. Я вышел на балкон огромного конференц-зала, осмотрелся – свободных мест не было, плотный гул стоял под куполом, над сидящими и сценой зависли камеры-дроны, непрерывно фиксирующие происходящее. Через пять минут после начала, как только слово взял ректор, чтобы представить почетного гостя, я ушел. Что может рассказать мне, Камилю Алари, неизвестный доктор наук? Нет, наверное, многое. Надо было бы внимательно выслушать основные тезисы, подготовить вопросы. Но желания слушать не было.
Я решил еще раз осмотреть свои владения, проверить, везде ли порядок. Вместо этого закрылся в офисе. Оставалось немного времени, хотелось подумать. Про намерение выпить антидепрессант я забыл – слишком сильным был мой страх.
Шло время. Я сидел в большом кресле за столом, смотрел на дверь своего офиса и ждал секьюрити – каждую минуту. Это ожидание было невыносимо, каждый нерв моего тела был напряжен, как натянутая струна. Совершенно некстати пришли мысли о том, что сам я за свою жизнь так и не испытал никаких сильных чувств, кроме эйфории от собственной славы. Я никогда не любил по-настоящему, ни к кому не был привязан. Истинная любовь в моей среде считалась дурным тоном, признаком распущенности чувств. Любые влечения объяснялись гормональными всплесками и при необходимости корректировались. Любить было не принято. С острой тоской я подумал о том, что ничего об этом не знал, гордился культивируемым хладнокровием, взращивал в себе легкое презрение к чувствам привязанности. Но любовь существовала, несмотря ни на какие запреты – это я знал из отчетов своих сотрудников. И искренне жалел тех, кто имел неосторожность любить.
Я включил на экране последний доклад своего ассистента, бегло просмотрел первую страницу и, не понимая смысла написанного, свернул файл.
Рената Май сказала, что ждет официального приглашения. В этом ничего не было удивительного, так было принято по этикету. На бизнес-ланч приглашали заранее, если не хотели провести его в одиночестве. Это было святое время отдыха, и никто не имел права нарушать его границы. Представившись мне в ресторане, она нарушила этикет. Как и та рыжая веснушчатая девушка на Крымской набережной. В совпадения я не верил, но два одинаковых случая за короткий промежуток времени настораживали. Будто я сходу вступил в полосу непредсказуемых событий, где начал терять контроль над происходящим и впервые в жизни не знал, что случится в следующую минуту. Это было непривычно и страшно.
«Итак, предположим, что секьюрити не появятся. Где я встречу Ренату Май? Или она сама меня найдет? Нашла же она меня в торговом центре. Может, она приехала в составе делегации? Возможно». Я поймал себя на том, что это неправильные мысли – я, законодатель общепринятых правил, нарушил закон, не доложив об информаторе, с которым встречался Глеб, и теперь должен за это заплатить. Сейчас надо думать о том, что моя жизнь с минуты на минуту изменится. Не пострадает ли моя личность после коррекции? А, может, это все-таки был элементарный розыгрыш? Может, это Глеб решил вытащить меня из зоны комфорта? Но тогда этим объясняется многое – и его исчезновение, и рыжая девушка, и фраза про Ренаты о прошлом. В конце концов, ученый мог себе позволить исчезнуть на время, не объясняя причин, – я и сам стал подумывать о таком исчезновении. Возможно, сейчас откроется дверь, и Глеб – веселый, вечно лохматый, несуразный, – войдет в офис и, как всегда, спросит: «Привет, профессор, что нового?»
Послышались голоса, я вздрогнул. Бесшумно отъехала в сторону панель из матового пластика, гурьбой вошли сотрудники, за ними ректор. Я тяжело встал из-за стола, двинулся к ним навстречу. Ректор посторонился, кого-то пропуская, и я встретился взглядом с Ренатой Май. Она была хороша, невозмутима и приветливо-холодна. Ресницы ее чуть дрогнули, словно она подала мне знак.
Маленький седобородый ректор взял гостью за кончики пальцев, как истинный джентльмен старого поколения, и церемонно подвел ко мне.
– Друг мой, позвольте представить вам нашу знаменитую гостью. Рената Май, доктор социологии. Она приехала из Европы, – ректор ростом был меньше Ренаты на голову, круглый, как колобок, но с такой галантностью ухаживал за своей очаровательной спутницей, так светился счастьем, представляя ее, будто она была его первой женщиной, которую он встретил много лет спустя. – Камиль, вы не поверите, – ректор придвинулся к нему и заговорил почти шепотом, – но эта знаменитая дама когда-то училась в нашем университете!
Завороженный introduce-ритуалом, я слегка поклонился и сказал первое, что пришло в голову:
– Тогда, господин ректор, позвольте официально пригласить вашу спутницу на бизнес-ланч завтра.
Ректор слегка подпрыгнул и весело рассмеялся:
– Дорогой Камиль, я сам хотел попросить вас об этом! Я еще вчера с гордостью рассказывал госпоже Ренате о вас и вашей лаборатории. Вам определенно есть, что обсудить!
После этого ректор откланялся и убежал, забрав с собой часть свиты, а я повел Ренату в лабораторию, стал рассказывать ей о своих достижениях, успехах сотрудников, показывал оборудование, шутил. Но это все происходило как-то внешне, за пределами моих чувств, будто не я произносил слова, а кто-то другой. Чувства замерли. Потом произошел такой же официальный, почти японский farewell-ритуал с комплиментами и поклонами, и доктор Рената ушла, сопровождаемая теми, кому не терпелось показать ей другие лаборатории.
Я снова вернулся в офис. Секьюрити так и не появились.

В тот вечеря на банкет я не остался. Не было сил. Отказавшись от флайера, заботливо предложенного распорядителем, я заказал автомобиль – невыносимо захотелось почувствовать дорогу. В редкие моменты, когда было настроение уехать из Москвы подальше от людей, я брал машину и направлялся в сторону Архангельского, в старинную усадьбу, где сохранилась одна из редчайших библиотек с древними книгами.
Трасса была идеально ровной, я слышал шуршание покрышек и почти незаметную ровную работу двигателя, ладони чувствовали теплый удобный руль, это меня успокаивало. Возможно, это была моя последняя поездка в любимое место отдыха – я не знал, что мне приготовил завтрашний день. И наслаждался каждой клеточкой тела.
Раскаленный шар солнца начал падать в июньские леса. Куда-то далеко отодвинулись дурные мысли, рабочая суета, загадочная Рената. Все невероятные события последнего дня стали размытыми, как невнятный сон. Осталась только эта полупустая дорога, зеленые опушки, нарядные березовые рощи. И скорость, которую можно было почувствовать только за рулем машины. Наверное, я был слишком старомоден – последние пятьдесят лет машины стали выходить из употребления. По крайней мере, в мегасити, где на каждом свободном от зданий клочке земли были разбиты скверы, а на крышах – площадки для флайеров.
В Москве я жил не так давно, всего семь лет, но полюбил этот город и его окрестности всей душой. До этого была Швейцария, еще раньше Индия, Пакистан, Корея. Мир был открыт, языковых барьеров не существовало, каждый волен был выбирать себе любое место для работы и жизни. И все же, как ни странно, люди предпочитали жить там, где родились. Путешествовали по миру, в основном, ученые и бизнесмены. Француз по происхождению, я провел половину своей жизни в Париже и Барселоне, но давно мечтал изучать славянский менталитет, Москва мне такую возможность предоставила. Следующим городом обязательно будет Будапешт, но до этого пока далеко, в Москве мне было комфортно. Возможно, я здесь останусь. Хотя вряд ли в моем нынешнем положении можно мечтать о будущем.
Вечернее небо тяжелело, наливалось оранжевыми и сиреневыми тонами. Когда солнце скрылось за горизонтом, я добрался до старинной усадьбы. Парк, дворец, постройки удалось сохранить в первозданном виде. Мне, привыкшему к современным урбанистическим пейзажам, этот закрытый исторический комплекс казался местом, где была спрятана та самая загадочная дверь в прошлое. Надо было только ее отыскать. Именно за этим я сюда и ездил так часто – в этом дворце была собрана библиотека старинных печатных книг для ученых и писателей. Я проводил здесь выходные – читал, гулял по парку, рассматривал статуи и фонтаны, думал, строил планы.
Это было странно осознавать, но, сидя в библиотеке, мне очень нравилось трогать бумажные листы кончиками пальцев, словно я прикасался к тому самому недоступному прошлому. Сколько же людей до меня вот так же бережно трогали эти страницы? Какими были эти люди? Что они чувствовали?
Читать мне, на самом деле, было крайне сложно – приходилось сосредотачиваться на каждой фразе, чтобы понять смысл. Современные книги с помощью аудиовизиотранслятора сразу попадали в мозг, информация усваивалась мгновенно. Но старинные книги почему-то не оцифровали, и они требовали большого напряжения ума. Я очень расстраивался, когда моя возможности понимать печатный текст падали до уровня полного отторжения этого текста. И ничего не мог с этим поделать. Видимо, мы уже слишком далеко ушли от предков, способность к образному мышлению была утеряна как ненужный атавизм. И все же я это делал снова и снова, словно искал выход. Наверное, это была навязчивая идея, но это была моя, сугубо личная тайная возможность, и я не хотел ее терять. Так я пытался хоть чем-то отличаться от остальных, компенсировал свое «клоунство». Да, сегодня я уже могу называть вещи своими именами, все действительно изменилось, перед собой лукавить бессмысленно.
Я остановился в отеле, быстро поужинал, потом долго сидел возле реки – пока темнота не накрыла и отель, и парк, и реку, пока не зажглись веселые фонарики в газонной траве. Хотелось как-то еще раз все обдумать, взвесить все за и против, систематизировать случившееся. Но странно, не было больше желания что-то анализировать, как будто и предмета анализа, и меня самого больше не существовало. Казалось, что это моя последняя ночь, и только она важна, все остальное потеряло ценность – в моей долгой жизни не было ничего, что хотелось бы действительно помнить.
Успех, которым я так гордился, больше не радовал – это был успех не ученого, а дельца от науки, который сумел на волне базовых потребностей глупого человечества так высоко подняться в своей иерархии. Будущее бессмертие, которое я собирался купить за половину своего состояния, уже казалось сомнительным вложением средств. Мой путь – такой успешный, комфортный, радостный – виделся тупиковым. И теперь предстояло сделать выбор: остаться в этом тупике и деградировать или сохранить разум ученого.
Нет, стоп, почему ничего не было? А кофейные церемонии с Глебом у камина, наши долгие беседы? Ведь именно Глеб заставил меня задуматься. И, пожалуй, то самое короткое мгновение, когда вчера утром, на Крымской набережной, веселая студентка с веснушками так смело и опрометчиво пригласила меня кататься по Москве-реке. Это недавнее воспоминание почему-то оказалось настолько отчетливым, что на какой-то момент фонарики засветились ярче, повеяло горьковатым запахом цветущих петуний. Нахлынуло неуловимое ощущение чего-то нового, свежего и оттого непосредственного, только что родившегося, свободного от привычных условностей и ограничений – будто я, наконец, принял решение, только не смог его выразить словами и оставил для осмысления на потом.
Ночью я спал удивительно крепко, без сновидений.

5

В огромной аудитории собрались преподаватели, профессора, ассистенты – весь научный состав факультета. Были и студенты, но немного. Похоже, лекции объявили закрытыми, для определенного круга посвященных.
Рената Май говорила о любви, сексе, личных привязанностях, и я, внимательно слушая каждое слово, поймал себя на мысли, что все, что она говорит, воспринимается на грани дозволенного. Разве можно испытывать такие сильные чувства безоглядно? Может наступить момент, когда чувства захлестнут разум и станут неуправляемыми – как в тех старых книгах. Но доктор, словно услышав мои мысли, ловко разбила все мои мысленные аргументы и изящно доказала, что настоящие чувства природны, естественны, их не надо бояться, поскольку именно в таком состоянии человек особенно бережен к себе и своему партнеру.
После лекции я дождался, пока доктор Май ответит на вопросы, откажет многочисленным приглашениям, поскольку уже приглашена мной, и мы вместе направились на бизнес-ланч.
Я не знал, как себя с ней вести, молчал, чувствуя себя нерадивым учеником, которому еще предстоит многому научиться. Главное, что меня смущало больше всего, – как спросить ее о том, о чем я боялся спросить. Панически боялся. Или она сама скажет?
Подкатился робот-официант, мы заказали ланч. Рената первой начала разговор.
– Итак, профессор мы с вами остались вдвоем. Вы обдумали мое предложение?
– Я предположил, что это розыгрыш. Мой друг пропал, и я надеюсь, что он хочет таким эффектным образом вернуться. Он любит розыгрыши, у него на редкость живое чувство юмора.
– Ваш друг в полном порядке и сейчас работает над новым секретным проектом. Не волнуйтесь за него.
Я удивился.
– Вы знаете Глеба Горбачева?
– Я знаю всех интересных ученых нашего времени, – она ободряюще улыбнулась. – И да, я могу быть вашим информатором.
– Но ведь информаторы запрещены! – мое сердце заколотилось, ладони вспотели.
– Умение обходить запреты ради поиска нового является признаком высокого интеллекта. Тот, кто ищет удивительные возможности и хочет выйти за привычные рамки, иногда способен это сделать. Если, конечно, повезет.
– Вы думаете, мне повезло?
– Еще не знаю. Все будет зависеть от вас. Это крайне сложный путь. По желанию вы всегда сможете вернуться обратно, в привычное русло знакомых исследований. Достаточно будет легкой коррекции, память отфильтруют. У вас не будет никаких проблем, поверьте.
– Как я буду получать информацию?
– Мы будем встречаться, беседовать. Так это будет выглядеть со стороны. Но вы параллельно окажетесь в другом временном потоке, начнете проживать в нем время, как во сне. За короткий период нашей встречи пройдут часы, месяцы, годы, как вы сами захотите.
– Разве такое возможно? – я с недоверием посмотрел на свою собеседницу. – Вы погрузите меня в гипнотический сон?
– Нет, это действительно реальность в прошлом. Только вы сами себе зададите свой волнующий вопрос, а я покажу вам, как это происходило в том временном промежутке, который вы захотите изучать. В любой момент вы сможете остановить этот поток и задать вопрос. Я буду рядом, и каждая наша встреча займет не более получаса. Это стандартное время бизнес-ланча.
– Что вы хотите взамен? – я отлично знал, что за все надо платить. За информацию тем более, в альтруизм информатора я не верил. – Мою жизнь? Деньги? Что же?
Рената снова мягко улыбнулась. Улыбка показалась мне чуть усталой, будто ей надоело объяснять элементарные вещи.
– Очень многое. Ваши воспоминания.
– Воспоминания? – я удивился. – Но они как раз немного стоят…
– Будущие воспоминания о прошлом, которое вы увидите. Я знаю, сейчас вы полны сомнений и еще не сделали окончательный выбор. В любом случае, я должна предупредить: наше общение кардинально изменит вашу жизнь. Вы узнаете совсем другие чувства, другие эмоции – очень сильные и не всегда приятные. Скажите, зачем это вам? Вы успешны.
– У меня такое ощущение, что вы все про меня знаете и спрашиваете, чтобы успокоить.
– И все же?
– Я попал в сложную ситуацию. С одной стороны, я действительно успешен и богат. С другой стороны, я стал терять себя как ученый и все больше и больше отдаляюсь от науки. Об этом мы говорили с Горбачевым. Иногда мне кажется, что совсем скоро это случится, моя работа станет бессмысленна, все остальное тоже.
– Да, резонно… Хорошо, профессор, что вы хотите узнать? У вас есть конкретный запрос?
– Я безуспешно пытался изучать историю бизнеса двадцать первого века, хотел знать, с чего люди начинали, какие эмоции и психические нагрузки они при этом испытывали, и почему эта информация сейчас закрыта. Еще больше я хочу знать, как строили свой бизнес партнеры, и было ли такое партнерство оправданным? Возможно, эти данные не будут востребованы. Но, возможно, они подарят моим изысканиям новый смысл. Я уверен, что современному миру не хватает живых эмоций, даже отрицательных. Они должны быть, но мы от них отказались ради безопасности. И теперь у нас нет никакой движущей силы для саморазвития, кроме денег. Иногда я думаю, что мы утратили нечто очень важное – возможность выбора между добром и злом…
Объясняясь, я чувствовал себя студентом, и, кажется, даже покраснел. Это было крайне неприятное ощущение – будто я оправдывался в том, что не смог самостоятельно решить элементарную задачу. Но Рената слушала очень внимательно, ее взгляд буквально сканировал мое лицо.
– Камиль, если мы начнем работать, ваш привычный мир станет зыбким, без точек опор. Вы получите чуждую вам информацию, и она вас собьет с толку. Трудно будет потом вернуться в привычное состояние.
Я пожал плечами. Последнее объяснение, давшееся мне с таким трудом, окончательно разбило панцирь моей уверенность. Я, по сути, вслух признался в полном бессилии постороннему человеку, и это новое состояние уже само по себе оказалось зыбким. Обратно вернуться я не смогу – мимолетное воспоминание о кафедре перед многотысячной толпой вызвало спазм в желудке. Значит, остается идти вперед – туда, куда меня зовет эта великолепная женщина.
– Я готов.
– Хорошо. Я могу показать вам одну жизнь, одну судьбу. И повторяю. Вы можете задавать вопросы. Если станет тяжело, просто пожелайте прекратить.
– Да, начнем.
Мне стало по-настоящему страшно. Пространство вокруг потемнело, сомкнулось, и я оказался в абсолютно немыслимом месте.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *