Приглашение на бизнес-ланч. 13 глава

Ирина Сотникова. Роман

Мои книги на ЛитРес

27 век. Пекин-Москва-Углич

1

Мне несложно было оставить Москва-сити на несколько дней – при необходимости в преподавательской работе меня всегда могли заменить сотрудники лаборатории, да и само руководство в целом находилось в зоне ответственности двух заместителей. Уже поздним вечером я сошел с борта реактивного лайнера в Пекине, переночевал в гостинице, утром отправился в провинцию Сычуань – как можно дальше от людей и цивилизации.
Небольшой флайер помчал меня к городу Ченду, в окрестностях которого находилась одна из лабораторий по изучению психологических структур волевого акта или, говоря проще, принятия решений в случае выбора. Возглавлял эту лабораторию мой коллега, немец Курт Хейниц. Там же, на лесистом склоне горы Чин Чен, расположился закрытый пансионат самого высокого уровня, в котором я надеялся не только хорошо отдохнуть, но и восстановиться. И – подумать. Обо всем, что со мной произошло.
Встретивший меня сотрудник лаборатории – маленький подвижный китаец – рассказал, что в глубокой древности, о которой в Китае сохранилось, на удивление, много преданий, именно здесь, на горе Чин Чен, возникло учение даосизма, на которое так успешно опирается современная психология. Также он упомянул Желтого Императора – первого императора Китая и настоятельно посоветовал посетить достопримечательности.
Когда он церемонно откланялся, я решил осмотреться. Курт, предупрежденный о моем приезде, ждал меня только к обеду. Или даже к вечеру – как я сам захочу. Во всяком случае мою просьбу о полном моем одиночестве он удовлетворил и предоставил мне отдельно стоящее строение, никак не связанное с общей территорией пансионата. Впрочем, на заднем дворе дежурил флайер, а в доме постоянно и незаметно находились двое служащих.
Строение в национальном стиле с низким потолком, приятно пахнущими циновками, дверьми-ширмами и деревянными верандами по всему периметру находилось в саду на склоне горы. Это был дикий сад, с очень старыми деревьями, камнями из песчаника, клумбами с цветами и мощеными грубой плиткой дорожками. Мне, привыкшему к цивилизованному ландшафту Москва-сити, было странно видеть голые корявые сучья, беспорядочно растущую траву и полудикие кустарники с яркими сиреневыми соцветиями на концах ветвей. На табличке я прочитал странное слово «лагестремия», удивился, даже потрогал приятно пахнущие соцветия с большим количеством мелких фиолетовых бутонов.
Я подумал, что нарочитое запустение усадьбы тщательно культивировалось – дом, незаметно оборудованный новейшей бытовой техникой, оказался очень комфортным, а сад местами являл собой просто удивительно завораживающие островки естественного ландшафта. Появилось ощущение, что за ним тщательно ухаживали.
Позднее июньское утро было прохладным, роса капала с листьев, трава переливалась радужными искрами, игравшими в каплях воды. Можно было устроиться на веранде и заняться самоанализом, но буйно растущий лес вокруг меня не располагал к тяжелым мыслям – захотелось немного исследовать новое пространство, окунуться в его природную самобытность.
Я решил пройти по тропинке, ведущей через сад куда-то вниз, к подножию горы, покрытой густым лесом, – там клубился легкий туман и, видимо, текла река. Довольно скоро шум реки приблизился, деревья расступились, впереди показалась песчаная отмель с замшелыми булыжниками, торчащими из воды. По ним можно было перебраться через поток. Дальше тропинка поднималась по невысокому обрыву и пряталась в лесу. Никогда еще я не уходил так далеко в лес без сопровождения, захотелось вернуться. Но любопытство пересилило.
Довольно скоро я оказался в невысоком ущелье. Пели птицы – какие-то другие, совсем не те, к которым я привык в Москва-сити. Их проникновенные музыкальные трели создавали ощущение нереальности происходящего, но страшно не было. Появилось чувство, что нет больше моего странного прошлого, будущего тоже нет. Есть только я и этот древний лес.
Скоро ущелье расступилось, впереди показалась поляна, вплотную окруженная лесом, сразу за поляной – лесистая гора, а посреди маленькое озерцо с водяными лилиями и ряской. За ним просматривалось квадратное строение из поросшего мхом камня с трехъярусной крышей – каждый верхний ярус меньше нижнего. Углы крыши всех трех ярусов были плавно загнуты вверх, между ярусами крыши были видны темные окошки, красная черепица придавала строению праздничный вид. Я обошел водоем, остановился перед строением.
Пять каменных, поросших мхом ступенек поднимались на террасу с деревянной балюстрадой, с краев крыши свисали традиционные бумажные фонарики красного цвета с нитяными кисточками, и эти кисточки лениво шевелил утренний ветерок. Деревянные створчатые двери были приоткрыты, приглашая войти. Появилось ощущение, что это древнее место было обитаемо.
Вдруг послышался шум, я вздрогнул, спина покрылась холодным потом.
– Не бойтесь, здесь не опасно, – из леса вышел очень старый китаец в белой хламиде и шароварах. – Приветствую вас. Вы поселились в усадьбе наверху?
– Д-да, – я с опаской посмотрел на него.
– Прошу, я угощу вас чаем, – он сделал приглашающий жест в сторону дома и любовно погладил белую бороду с косичкой на конце.
Я принял приглашение.
Внутри помещение оказалось просторным, разделенным на две части. Вторая часть, равная первой, поднималась небольшим уступом. Посередине, на разделе, находился круглый бассейн с водой, из него по желобу текла вода и убегала под стену. Вверху, между ярусами крыши, маленькие окошки пропускали свет, и оттого в помещении был мягкий сумрак. На стенах висело старинное оружие из железа и дерева – разных форм и размеров. Трудно даже было предположить его назначение, но убранство от этого показалось более торжественным. В углах стояли высокие глиняные вазы с засушенными травами, опустившими в стороны пушистые бежевые метелки. Деревянные полы были натерты до блеска, возле бассейна, на полу, лежали белые мохнатые шкуры, в углу – маленький столик с чайником и чашками.
Везде горели свечи. Настоящие. Такие свечи я видел только в музеях истории. Они стояли на каменном круглом парапете бассейна. Пять свечей в деревянных плошках плавали в самом бассейне, отражаясь в черной воде. Эта успокаивающая картина показалась мне совершенной.
– Устраивайтесь, – старик посеменил куда-то в угол, скрылся за темной дверцей и скоро вышел оттуда с подносом. – Я смотритель этой пагоды. Такие строения нигде не сохранились, только в Пекине, в Национальном музее истории. Похожее перенесено в Круглый зал под стеклянный купол. Говорят, его перевезли из провинции и собрали в изначальном виде. Есть еще часовни и пагоды на священной горе Чин Чен, но они почти разрушены.
Я совсем успокоился. Старик показался мне уютным, почти домашним. Скоро он подал мне пиалу с ароматной жидкостью, на поверхности которой плавали мелкие лепестки.
– Как ваше имя? – необходимо было представиться, я решил проявить инициативу.
– У меня нет имени, путник. Я очень стар, сам забыл, – он довольно захихикал, словно ему удалось меня одурачить.
Я промолчал. Некоторое время мы пили чай. Как ни странно, горячий напиток расслабил меня. Я вдруг ощутил, что мне нравится молчать, рассматривать обстановку, наблюдать манипуляции старика с чайником и пиалами. Подумалось, что пагода и старик с его ритуалом входили в программу отдыха. Это меня успокоило окончательно.
Когда чай был выпит, я решил откланяться.
– Мне пора, благодарю вас, – я стал подниматься с подушек.
Но старик махнул рукой, останавливая меня.
– У тебя, путник, проблемы. Твое лицо напряжено, руки сжаты, глаза выдают тревогу.
– Я справлюсь с ними.
– Не сомневаюсь. Но, прежде чем уйдешь, выслушай меня. Ничего не имеет значения в этом мире. Времени нет. Есть только одна секунда, в которой ты находишься в данный момент. Любые твои шаги – это один из миллионов выборов, и он тоже не имеет значения. Ты всего лишь путник между мирами. Не воспринимай события как важные, иначе они погубят тебя. Все события неважны. Пыль, прах…
– А чувства, впечатления, ощущения?
Старик опять захихикал, потеребил бороду.
– Пройдут. Всё закончится естественным образом, как заканчивается это утро, – старик вдруг легко поднялся с циновки, будто ноги его были молодыми и сильными. – Прощай. Утренняя церемония чаепития окончена.
Я поднялся и поклонился ему, старик ответил. Озадаченный, я покинул пагоду и вернулся в дом. То же самое мне говорила Рената.

Обед мне подала красивая китаянка Цин в цветастом кимоно. Когда она взяла поднос и собралась уходить, я ее остановил.
– Послушай, Цин, кто этот странный старик в ущелье, где пагода?
Цин поклонилась, ответила.
– Это Чжу Гоу, смотритель музея.
– Он очень странный.
– Не воспринимайте его серьезно. Когда-то он был ученым, изучал древности Китая. В одной из экспедиций с ним произошло что-то непонятное, он попал сюда на коррекцию, здесь и остался.
– А давно он смотритель пагоды?
– Да, говорят, уже около тридцати лет.
Я удивился – несмотря на почтенный возраст, старик двигался легко, словно молодой. Интересно, что могло с ним произойти в экспедиции? Впрочем, меня это не касается.
Цин продолжила:
– Он редко разговаривает с постояльцами, не показывается. Странно, почему он уделил вам внимание. Видно, хотел сказать что-то важное.
– А что, он говорит важные вещи?
– Так считает доктор Курт, – Цин снова поклонилась и бесшумно вышла из комнаты.

После обеда я расположился на террасе и стал думать. Легкий ветерок чуть покачивал бумажные фонарики, играл колокольчиками на серебряных нитях, и от этого веранда казалась обитаемой. По-прежнему пели птицы, но уже не в полную силу, приглушенно. Солнце поднялось в зенит, стало жарко и влажно, над ущельем повисла легкая дымка.
Мной овладело странное состояние – легкости и пустоты, будто старик подмешал в чай какую-то особенную траву. Ничто меня больше не тревожило, не трогало. Расслабленно, даже как-то лениво я перебирал в памяти события последних месяцев, и не было больше в них ничего трагического. Будто не я так сложно реагировал на происходящее, а кто-то другой. И мне уже этот другой казался смешным и суетливым. Итак, коррекция памяти.
– Можно полностью стереть из памяти отрезок времени с того момента, когда я встретил доктора Анну Васнецову на дорожке возле стоянки флайеров. Также уйдут Глеб, Рената, Ева, Лия. И тогда я снова стану счастливым. Начну, как и раньше, выступать на конференциях и симпозиумах, через время потрачу половину состояния на бессмертие и все равно останусь одним из богатейших людей планеты, буду заниматься привычной работой и рекламировать процветание. Возможно, наступит момент, когда я снова начну сомневаться, но это будет очень нескоро.
– …или я сотру из памяти Глеба, Анну, Лию, воспоминания о которой мне по-прежнему не дают не то, что спокойно жить, но и дышать.
Слишком болезненные, невероятно острые, эти воспоминания держали меня в состоянии какого-то постоянного трагического экстаза вперемешку с чувством потери – сладостным, болезненным, безысходным. Это состояние было похоже на приговор, когда до окончательного умирания осталось совсем чуть-чуть, умирание неотвратимо и окончательно, и единственное, что еще давало ощущение жизни – воспоминания.
– Наверное, именно так чувствовала себя Лия. Но зачем это мне?
– Но, если я убью память о Лие, останутся Рената и Ева. А с ними что делать? И что мне делать с моим новым знанием о прошлом?
Рената Май была права, когда говорила о том, что новые знания крайне сложны для восприятия. Впрочем, если бы я не встретил Лию, я бы ничего не узнал о генетических нарушениях и работе Анны, не встретил бы эту сильную искалеченную женщину, не пил бы с ней кофе на веранде ее особняка. Лия потянула за собой новую цепочку событий, которые углубили кризис. И это не вина доктора Май. И уж тем более не вина Глеба. Это я, именно я потерял осторожность, захотел острых переживаний и первым пригласил Лию на свидание. И этим разрушил собственную жизнь.
Налетел порыв ветра, зазвенели колокольца, я вздрогнул и рассмеялся.
– А если кто-то все это подстроил? Рената Май имела возможность показать прошлое, так не она ли так организовала последовательность событий, чтобы я вплотную подошел к своему выбору? Но зачем я ей нужен? Помогать в бесперспективной работе? Результатов все равно не будет, бессмысленные исследования не для меня.
– Нет, это предположение слишком фантастично. Даже Рената Май не всесильна.
Я вспомнил странного китайского старика с его словами о неважности происходящих событий. Если ничего неважно, тогда первый вариант будет самым предпочтительным, я не пострадаю. Второй вариант с информацией о Еве тоже неплох – я смогу начать работать в новом направлении вместе с Ренатой Май. Но сомнения останутся. Не приведет ли это меня к еще худшему кризису, чем тот, который я пережил? А, может, доктор Май решила таким образом использовать меня в своем проекте? И я до сих пор не знаю, нужно это мне или нет.
В конце концов, я принял решение забыть всё, позаботиться о себе. Пусть меня простят те, с кем я встретился за последние полгода – я не настолько силен, чтобы взвалить на себя такую ответственность.
– Тогда получается, что все было зря?
– Да, однозначно. Не стоило выходить из зоны комфорта. Я был самонадеянным глупцом, пренебрег собственной безопасностью и за это поплатился. И теперь, пока жива моя память об этих событиях, у меня нет сил жить дальше.

2
Курт встретил меня очень радушно.
– О, коллега, как я рад вас видеть! Итак, что привело вас ко мне?
– Мне нужна коррекция, слишком много ненужного накопилось.
– Период? Интенсивность воспоминаний?
– Последние полгода.
Курт удивленно поднял густые брови.
– Что могло случиться с вами, таким успешным ученым? Впрочем, не мне решать, как вам распорядиться собственными воспоминаниями, – он подмигнул мне. – Думаю, вы знаете лучше.
– Моя работа требует полной сосредоточенности, лишние воспоминания будут мешать.
– Хорошо. Но есть одно «но».
– Какое?
– У вас, герр Камиль, мощный интеллект. Если ваши воспоминания подействовали на вас эмоционально, это могло создать сильные триггеры, которые пройти будет трудно. Именно поэтому наше современное общество осуждает эмоции. И эта позиция очень гуманная, я бы даже сказал, высоко позитивная.
Мне на секунду показалось, что Хейниц пытается меня отговорить, это вызвало внутреннее сопротивление. Неужели он сомневается во мне?
– Да, вы правы, полученная информация вышла далеко за рамки эмоционального комфорта. Именно поэтому я здесь. Поверьте, я отдаю себе отчет в собственном состоянии. Скажите, а были случаи неудачной коррекции?
Доктор Хейниц чуть пожал плечами.
– Единичные, связанные с нестабильностью психоэмоционального состояния и отсутствием критического мышления. Таких пациентов мы отправляем в закрытые пансионаты, под присмотр. Но вас это не касается, Камиль, вы очень здраво мыслите. Зачем помнить плохое? Наша цивилизация великолепно устроена, – доктор по-отечески улыбнулся мне. – Можно продолжать жить с тревогой, и она будет убивать вас медленно и неотвратимо, а можно избавиться от нее и спокойно жить дальше. Это похоже на хирургическую операцию, только связанную с разумом.
– Хорошо, я готов.
Процедура была несложной и знакомой – раз в пять лет я проходил очистку памяти¸ избавлялся от раздражающих воспоминаний, но они были точечны, их отсутствие не нарушало общий поток. Сейчас мне предстояло вырвать из прожитого времени огромную часть – по сути, целую жизнь, вместившуюся в полгода. И не мою – жизнь Евы тоже. В любом случае, это должно помочь. Что касается работы, я легко смогу восстановить этот период по записям, быстро войду в курс происходящего.
Мы перешли в лабораторию, Хейнц усадил меня в удобное кресло, подключил датчики, лаборантка ввела препарат.
– Расслабьтесь, Камиль. Активатор подействует через минуту, – Курт нажал кнопки на панели управления.
Я закрыл глаза и переместился в тот день, когда встретил Анну на дорожке парка. Воспоминание было непередаваемо ярким, будто мы снова были там. А потом действие стало убыстряться, и все они – Глеб, Рената, Ева, Лия, Анна – замелькали передо мной с огромной скоростью. Главное условие – нельзя было останавливаться, пройти весь этот отрезок времени максимально качественно, до последнего эпизода. Даже до странного старика китайца, говорившего о неважности событий. И мне это удавалось – четко, спокойно, без единой эмоции. Я уничтожал события в своей памяти методично, осознанно. И, чем ближе подходил к завершению, тем более и более уверялся в правильности своего выбора. Я хочу жить, и никто не сможет упрекнуть меня в отсутствии мужества, ибо мое решение очистить память и есть акт истинного мужества.
Правда, в самый последний момент, когда старик китаец уже уходил в небытие, вдруг где-то на периферии моего сознания возник образ Лии, будто она хотела попрощаться. Но я не дал ей это сделать и с каким-то мстительным безразличием стер ее лик. «Странно, откуда я знаю это слово и что оно означает?»
А потом наступила пустота – серая, вязкая, теплая, непривычная. И очень комфортная.
Я открыл глаза. Курт что-то делал возле стола, лицо его было недовольным.
– Доктор Хейниц?
Он подошел ко мне, освободил меня от аппаратуры, помог подняться.
– Как вы себя чувствуете, Камиль?
– Превосходно! Кажется, я давно не был так счастлив и спокоен!
– Вот и ладно. А сейчас вам надо отдохнуть.
Я поблагодарил и направился к выходу, но Курт меня окликнул.
– Камиль, у вас не было сложностей во время сеанса?
– Почему вы задали такой вопрос?
– Обычно воспоминания удаляются легко, тело реагирует нормально. Но у вас в самый последний момент поднялась температура.
Я пожал плечами и с облегчением рассмеялся.
– Не переживайте, доктор, я, видимо, слишком много накопил негатива, мой разум устал. А что, могут быть проблемы?
– Если вы удаляли приятные воспоминания, может быть рецидив. Их как раз не так просто удалить.
– Глупости! С приятными воспоминаниями я бы к вам не пришел. Я помню, что испытывал боль, а сейчас ее нет. Все просто отлично!
– Хорошо, Камиль, отдыхайте.
После коррекции я решил прогуляться на основную территорию клиники и весь поздний вечер провел легко, комфортно. Все мне было интересно – беседы с отдыхающими пациентами Курта, прогулка в парке, разминка на теннисном корте, шикарный ужин с добрым вином. Но появились странные сомнения в том, что это я, профессор Камиль Алари. Это ощущение трудно было объяснить словами – видимо, я слишком привык к дискомфорту, почти научился жить на грани негативных эмоций. Новое состояние сделало меня пустым, и эта пустота слегка напрягла, вызвав сбой в самоидентификации. Я объяснил себе это тем, что переход был достаточно резкий, и мне надо приспособиться к новому состоянию. К тому же сгустились тучи, с гор надвигалась гроза, стало душно. В конце концов, любое живое существо перед грозой ощущает бессознательный страх. Человек не исключение.
Когда я вернулся в свой деревянный дом на горе и закрылся в спальне, хлынул ливень, раскаты грома последовали один за одним, сотрясая дом и сад до основания. Ну и непогода! Никогда не видел такой сильной грозы. Казалось, что еще немного – и дом будет снесен потоками воды в ущелье. Я забрался в постель, включил освещение, но оно погасло с очередным ударом молнии.
Через три секунды освещение включилось на резервном питании, но мне хватило этих трех секунд, чтобы в памяти всплыли незнакомые слова:
В легких сандалиях
Ты прибежала ко мне
После ночного дождя.
Калитка из веток
Протяжно скрипит и скрипит.
Я повторял их снова и снова, как заклинание, совершенно не понимая смысла. Откуда эти строки, зачем они мне?
А потом я увидел Лию – такой, какой она была возле меня в ту грозовую ночь. Счастливой, теплой, желанной. Воспоминания, вырвавшись из-под запрета, хлынули лавиной, снесли меня с пьедестала самолюбования, жестко вернули в состояние уже привычного дисбаланса. Как же я обрадовался, словно Лия вернулась ко мне живой и невредимой! Я снова почувствовал душевную боль, но теперь это была сладкая боль, хотелось плакать и смеяться одновременно.
Коррекция памяти не сработала – уничтоженные воспоминания вырвались наружу, заполонили пустоту и… внезапно сделали меня самым счастливым человеком. Я будто избежал казни – словно пытался убить не Лию, а самого себя.
Так вот, о чем говорил старик-китаец! Негативные эмоции так же неважны, как и все остальные события. Вернее, все события есть основа равновесия Вселенной. Должно быть и плохое, и хорошее, и даже самое болезненное. Отсекая боль, мы обесцениваем радость. Но старик не сообщил мне главное – я сам вправе решать, чем заполнять свою жизнь. Я не должен оглядываться. Я – творец собственной вселенной. Только я и больше никто. Остальное действительно неважно. Моя личная вселенная также бесконечна, как и великая Вселенная, они абсолютно равноценны. Мне не нужны советы. И помощь тоже больше не нужна. Кажется, я понял нечто очень важное. Любовь. Главная сила всего живого. Без любви планета действительно обречена. И теперь я – единственный на Земле человек, который это знает.
Смогу ли я изменить будущее? Вряд ли. Такое одному не под силу. Но зато я теперь смогу жить с этим знанием, как с обретенным сокровищем. Уже одно это наполнит мою жизнь потрясающими смыслами.
Я поспешно выбрался из постели, закутался в плед, вышел на террасу. Дождь ослабел, гроза ушла куда-то за горный хребет и там погромыхивала не в полную силу – выдохлась. Розовые, красные, оранжевые бумажные фонарики мягким светом освещали декорированное циновками пространство и словно отсекали его от мрачного ущелья и всего, что было в нем. От этого мне стало уютно, я почувствовал себя защищенным.
Усевшись в кресло-качалку, я стал разговаривать с Лией, и никто не мог теперь запретить мне это делать. Только теперь я осознал, что значит быть свободным в своем выборе. Как говорил старик – миллион выборов? Как же он прав!
– Милая Лия, я полный идиот! Я предал тебя, но ты мне не позволила тебя забыть. Ты мне как-то говорила, что любовь всепоглощающа и вечна. Я теперь знаю это. Ты не умрешь, пока я буду жить.
– Видишь, милая, как здесь хорошо? Дождь вымыл деревья и траву, напоил водой. Воздух пахнет озоном, река в ущелье стала бурной, полноводной. Как жаль, что ты не видишь всего этого, тебе бы понравилось. А, может, видишь?.. – я разговаривал с Лией и больше не считал это безумным, я так соскучился по ней!
– Ты спрашиваешь, что я буду делать дальше? Пока не знаю. Главное – ты будешь со мной всегда, что бы я ни делал. А вообще, – я облегченно улыбнулся, – наверное, я буду работать с Анной, если она еще жива. Если нет, найду других докторов. Я знаю, что им нужна моя помощь. Ты думаешь, что я не смогу оставить карьеру? Поверь, милая, работа с докторами намного интереснее. Человечество умирает, но я хочу помочь тем, кто живет… И дело здесь не в благородстве.
– Я люблю тебя, моя девочка, и теперь эта любовь делает меня по-настоящему живым. Я понимаю, что ты имела ввиду, когда говорила о вечности. Я, дурак, не стою и твоего волоска, прости меня. Самовлюбленный, напыщенный, наивный павлин. Мне очень стыдно перед тобой…
Я просидел на террасе с фонариками до рассвета, рассказывая Лие о том, что делал эти три месяца, снова и снова просил прощения. Я ощущал ее присутствие всем телом и, казалось, достаточно резко повернуть голову, я ее увижу. Но зачем? Мне надо было просто поговорить с ней, я это делал с полной самоотдачей. И так хорошо, спокойно становилось на душе. Я будто отчитывался перед ней, признавался в своих ошибках, а Лия успокаивала меня, поддерживала.
Это был потрясающий разговор!

Рано утром я собрался и, оставив Цин записку с извинениями о том, что надо срочно выехать на работу, улетел в Пекин в аэропорт. Видеть доктора Хейница я не хотел – он получил щедрое вознаграждение за мою коррекцию, и этого было вполне достаточно, чтобы не отчитываться перед ним.
Дома я быстро привел себя в порядок – перелет был долгий – и позвонил Ренате Май с просьбой о встрече.
– Доктор Май, я хочу пригласить вас завтра на бизнес-ланч. Сможете оказать мне услугу? У меня к вам серьезный разговор. Думаю, он последний, и я больше не буду вас беспокоить.
Мне показалось, что Рената слегка улыбнулась, хотя я не мог этого видеть.
– Хорошо, завтра я вас жду там же. Мне нравится ваше приглашение.
– Правда?
– Да, я чувствую по вашему голосу, что теперь вы в полном порядке. Рада, что мой совет помог.
Назначив встречу, я улетел в лабораторию, поговорил с сотрудниками, выслушал отчеты – на это у меня ушел остаток рабочего дня. Я хотел понять, в каком состоянии мои дела, особенно после отпуска. Надо сказать, лаборатория работала отменно, и я себе похвалил за организацию процесса. Правда, мне уже было безразлично, что будет с лабораторией дальше, но оставлять после себя беспорядок я считал непростительным.
Все следующее утро я снова работал, разбирал и систематизировал информацию в своем офисе. Потом направился в бизнес-центр.
Рената Май вошла в зал через минуту после меня, заказала кофе.
– Камиль, вашу лабораторию присоединили к моему проекту, мы будем работать вместе.
– Простите, Рената, но я вынужден вас покинуть.
Она удивленно вскинула брови, в глазах ее заплясали лукавые искорки, и это меня слегка смутило. Что она может знать обо мне?
– Что случилось?
– Воспоминания о Лие были крайне болезненными, мне это сильно мешало, после последнего разговора с вами я решился на полную коррекцию памяти. Решил забыть и вас, и Еву. Не получилось. Теперь я понимаю, что это самое лучшее, что было в моей жизни. Я собираюсь помогать доктору Анне Васнецовой в ее проекте реабилитации больных. Если, конечно, она еще жива.
Рената внимательно посмотрела мне прямо в глаза.
– Как же ваша работа? Это ведь дело всей вашей жизни, и я готова вам помогать. Вы будете фактически в авангарде перемен. К вам прислушаются, ваше слово может стать определяющим. Вы ведь всегда к этому стремились.
– Простите, доктор, благодаря вам моя жизнь изменилась. Вы показали мне Еву, я встретил и полюбил Лию и понял истинную ценность этой любви. Окончательно понял буквально вчера, когда вспомнил все события с новой силой. Очень остро. Еще я понял ценность боли, и больше не боюсь ее. Пережитая мной боль отныне и есть моя движущая сила, я не хочу больше ничего забывать. Я уйду в тень и буду чувствовать себя абсолютно комфортно. Моя работа станет прикладной, как работа обычного доктора. И ничего в этом для меня плохого нет. Смена приоритетов, только и всего.
– А ваше бессмертие? Вы быстро состаритесь.
Я рассмеялся.
– Нет ничего глупее будущего бессмертия, когда человечество умирает.
Рената Май помолчала некоторое время, как будто что-то обдумывала.
– Вы приняли окончательное решение?
– Да. Перед встречей с вами я аннулировал свой пропуск в лабораторию и передал прошение об отставке ректору. Также рекомендовал своего первого заместителя, очень перспективного ученого. Поверьте, это несложная работа. Но вот то, чем я хочу заниматься, действительно вызов. В нем много боли, с которой я теперь сумею справиться. Возможно, мне предстоит более интересная жизнь.
– Ну что же, Камиль, – Рената мягко улыбнулась, – тогда у меня для вас есть новости.
– Какие?
Я послушно изобразил заинтересованность, хотя вряд ли она меня удивит. Мое новое знание буквально распирало меня изнутри, но Ренате я не собирался ничего объяснять. Она была ученым, который бесстрастно изучал чувство любви, я же пережил это сам и теперь буду жить с этим волшебным ощущением до последнего вдоха. Она меня не поймет. Никто из живущих не поймет.
Рената немного помолчала, словно обдумывала свои слова.
– Что вы знаете о деторождении, Камиль?
Вопрос показался мне до предела странным. Я внимательно посмотрел ей в глаза, ожидая подвоха, но Рената была серьезной.
– Знаю только то, происходит забор биоматериала от здоровых людей, эмбрионы выращиваются искусственно на фермах, затем дети воспитываются в интернатах.
– Совершенно верно, и это происходит уже на протяжении трех с половиной веков. Более того, на всем протяжении развития плода происходит коррекция, улучшение организма, чтобы ребенок сформировался здоровым. Именно так считает современная генетика. Но, как вы знаете из разговора с доктором Васнецовой, этот процесс вышел из-под контроля, сбои стали отложенными, и даже здоровый ребенок может заболеть в любой момент своей жизни. О том, что детей с нарушениями стали оставлять в живых, мне вам говорить не нужно – Анну Васнецову вы видели.
– К чему вы мне все это рассказываете, Рената? Именно над этой проблемой я собираюсь теперь работать, информация мне известна.
– Да, конечно. Также вам известно, что естественное деторождение давно вне закона, так как вынашивание ребенка и роды приносят женщине нестерпимые страдания. Вам известно слово «беременность»?
– Что-то связанное с дикой природой.
– Живородящие животные вынашивают потомство естественным путем, и, заметьте, никаких видовых нарушений в животном мире нет. Женщина от этого бремени освобождена из гуманных побуждений. Мы давно задумались о том, не кроется ли в этом процессе разгадка. Но проверить не удавалось – естественная беременность запрещена.
– Но при чем тут я? Это не моя область исследований.
Рената мягко мне улыбнулась.
– Теперь вас это касается напрямую. Лия после своей физической смерти в транспортном модуле была буквально через минуту подключена к системам жизнеобеспечения – нам надо было провести сканирование. Ее доставили в клинику, и там выяснилось, что внутри ее матки сформировался зародыш – ваш с ней общий ребенок. Более того, мозг ее проявлял небольшую активность, и мы решили не извлекать плод. Закон мы не нарушаем, так как акт смерти был зафиксирован. Но сказать, что она окончательно мертва, мы сейчас не можем.
Рената внимательно посмотрела на меня, ожидая реакции. Я застыл. Осознать услышанное было невозможно.
– Камиль, эта информация может быть крайне болезненной для вас, но я посчитала себя обязанной сообщить. Беременность Лии чисто медицинский факт, фактически сейчас она научный объект номер один. Присоединившись к новому проекту, вы бы обязательно об этом узнали. Наша цель – исследовать, как процесс естественной беременности повлияет на функции ее организма. И еще. Анна Васнецова жива, она помнит вас. И ждет. Ей очень нужна ваша помощь.
Надо было что-то говорить. Мне показалось, что моя личная вселенная взорвалась в очередной раз, и теперь точно не известно, во что она переформатируется.
Рената, казалось, понимала мое состояние. Она терпеливо ждала.
Я, наконец, пришел в себя.
– П-послушайте, Лия не объект ис-следования, – на меня накатила злость, – по факту она жива!
– Камиль, вы ошибаетесь. Вы же ученый, и понимаете, что происходит на самом деле. Ее тело не способно существовать автономно. Когда ребенок сформируется и будет извлечен, она умрет. Это печально, на самом деле, но это и есть медицинский факт.
– Да, простите, я понимаю, – мне стало нехорошо, – я привыкну, это трудно воспринять сразу. Но то, что есть ребенок, это, наверное, положительно для меня. Просто я еще сам не знаю, что мне с этим делать.
– Ничего. Вы решили работать, значит, надо работать. Вы присоединитесь к команде Глеба и Анны, в этой же клинике находится и Лия. Готовы ли вы видеть ее? Если сомневаетесь, есть еще два подобных медицинских центра в Европе и Австралии, там вы будете далеко от Лии. Никаких сложных эмоций, дискомфорта. Только научные исследования.
– Почему вы так хорошо осведомлены?
Рената улыбнулась мне усталой улыбкой.
– Потому что это и есть моя основная работа. Мы ищем выход и пытаемся сохранить на Земле жизнь. Я главный куратор этого направления, а психология – прикрытие. Благодаря этой деятельности, мы, на самом деле, как раз находим думающих специалистов, ваша помощь очень нужна нам.
– Значит, показывая прошлое, вы отбираете кандидатов на более сложную работу?
– Да.
– А как вы помогаете видеть прошлое? – я не мог не задать этот вопрос.
– Это часть секретных инопланетных технологий. Нам дают некоторые инструменты, но с проблемой мы должны справиться сами. Пока шансы ничтожно малы. Их практически нет. Мы обречены. И все же…
– Тогда не будем терять время.
3
Я покинул Москву навсегда и перебрался в Углич. Вернее, даже не в сам городок, так и оставшийся маленьким туристическим центром вроде Архангельского, а гораздо дальше – в глубину лесов, где находилась засекреченная лаборатория проекта VITAHOPE-qy788. Именно так называлась моя новая клиника с двумя надземными и шестью подземными этажами.
Встреча с Глебом была теплой. Такой же лохматый и несуразный, он больше не казался мне смешным. Наоборот – я был счастлив находиться рядом с тем, кто на несколько шагов опередил меня. И легко признал его старшинство.
– …Знаю, каково тебе пришлось, Камиль. Думаю, гораздо хуже, чем остальным, – в его голосе было неподдельное сочувствие.
– Скажи, Лия была спланированной ситуацией? – я не мог отделаться от ощущения, что это было в их силах.
– Нет, ни в коем случае. Ты сам ее нашел. Это стечение обстоятельств, над которым никто не властен. Любовь, сильные чувства никогда не входили в наши планы, мы всегда искали рекрутеров, не обремененных привязанностями. Ты казался идеальным вариантом. Именно поэтому Рената предложила тебе стереть мешающие воспоминания о Лии. К сожалению, не получилось. У тебя действительно очень сильное чувство к ней, многократно усиленное потерей.
– Но хоть что-то было спланировано?
– Да, я сам. Именно поэтому я приехал в твою лабораторию, мы подружились.
Я почувствовал легкую досаду, хотя и понимал, что это мелочное чувство сейчас неуместно.
– Ты так мастерски использовал меня, что я даже не почувствовал подвоха.
Глеб весело рассмеялся, этот искренний смех меня удивил.
– Ошибаешься, Камиль! Ты даже не представляешь, как мне с тобой было интересно! И, если бы не проект, я бы с удовольствием продолжил общение. Главное условие нашей работы – спонтанность. Поверь, высоко интеллектуальный человек всегда чувствует фальшь, ты – тем более.
Я успокоился, расслабился.
– Я хочу увидеть Лию.
Глеб стал серьезным.
– Это не ко мне, к Анне. Потерпи немного. Она вернется с очередной реабилитации через два дня.
– Как она себя чувствует?
– Стабильно. Она настоящий боец. Как и ты, – и Глеб мне подмигнул.

Анна изменилась в худшую сторону. Постарела, ссутулилась. Но глаза оставались такими же живыми.
– Камиль, рада вас видеть, – она подошла ко мне, крепко обняла, похлопала по спине, потом взяла руками за плечи, отодвинула от себя и пытливо посмотрела в лицо. – Простите, в моем умирающем состоянии не до этикета и личных границ. Вы мне даете реальную надежду.
Я осторожно пожал ей руку, ладонь показалась мне ссохшейся, пергаментной.
– Прежде, чем начать работать, я хотел бы увидеть Лию.
– Хорошо, идемте. Пока она в искусственной коме, вы сможете ее навещать. Потом мы ее отключим.
– Скажите, есть ли у нее шанс?
– Мой опыт подсказывает, что нет. Но беременность является дополнительным фактором, и мы ничего не знаем о последствиях. К тому же вы в курсе, что последние два века женщины не вынашивают детей самостоятельно, эмбрионы формируются в закрытых капсулах. Процесс родов всегда был крайне варварским, мы исправили ошибку природы и освободили женщин от тяжелого бремени вынашивания и родов. Обратная сторона медали в том, что генетическая коррекция велась на протяжении всего срока формирования плода, это и стало нашей самой большой ошибкой. Нельзя было вмешиваться.
Она вдруг резко остановилась и повернулась ко мне.
– Профессор, вы отдаете себе отчет в том, что эта девушка – не ваша возлюбленная, а все-таки объект исследования?
Я внимательно посмотрел ей в глаза. В подземном коридоре никого не было, тишина показалась мне звенящей.
– Отдаю. Но оставляю за собой право голоса. Вы же знаете, я очень богат, и ваши новые исследования очень сильно продвинутся вперед с моими деньгами.
Анна чуть усмехнулась.
– Это ультиматум?
– Да, – я осмелел, мое «да» прозвучало уверенно, даже вызывающе. – Прежде, чем мы увидим объект, как вы его называете, я предлагаю вам подписать со мной договор.
– О чем же?
– Пока длится беременность, Лия является объектом исследования проекта VITAHOPE-qy788. Я получаю право посещать ее, находиться рядом с ней, наблюдать за ней лично. После изъятия плода должно быть проведено обследование, и, если хоть какие-то органы ее будут работать, я полностью финансирую ее дальнейшее содержание. Мой голос должен быть в этом случае решающим. Далее, мой ребенок не будет объектом исследования. Если он родится нежизнеспособным, должна быть применена принудительная эвтаназия. В обратном, благополучном случае, я хочу вырастить своего ребенка сам. Пока живу.
– Профессор, вы смешиваете личное с работой. Это может вам повредить.
– Знаете, Анна, моя Лия оказалась абсолютно непредвиденным фактором, так почему этот фактор не оставить как неизвестную переменную, – я ободряюще ей улыбнулся. – Поверьте, в моей области до сих пор есть вещи необъяснимые, связанные с внутренней мотивацией. В одних и тех же условиях некоторые люди проявляют себя более успешно, чем остальные, и мы до сих пор не знаем, с чем это связано. А в качестве бонуса я предлагаю вам исследовать мои эмоции. Я теперь тоже переменная, но вполне известная. Ну, как вам такой договор?
– Вы полны сюрпризов, профессор, – Анна улыбнулась, лицо ее сделалось мягким. – Над договором мы еще поработаем, это хорошая идея, особенно предложение о финансировании. А сейчас идемте к ней.
Это была небольшая комната с аппаратурой на столах и стенах, освещенная искусственным светом. Лия лежала в узком ложе, подключенная к системам жизнеобеспечения. Тело ее было накрыто тонкой простыней. Мне показалось, что девушка давно мертва. Холодное неживое лицо, заострившийся нос, бледные веснушки, темные круги под глазами, отсутствие волос на голове – это была явно не она. Кого-то очень похожего связали проводами и трубками, заточили в пластиковую кровать, насильно заставили дышать.
Анна осторожно взяла меня за руку, я вздрогнул.
– Зрелище не из приятных, дорогой Камиль. Но здесь достаточно таких людей. Почти мертвых. Вы скоро привыкнете, и эта девушка для вас станет одной из многих.
Я высвободил руку.
– Давайте уйдем. Договор мы все-таки подпишем, право посещать ее я оставлю за собой.
– Вы можете передумать, никто не будет настаивать.
– Не передумаю.
Я с облегчением покинул клинику. Договор, составленный Анной, я подписал. Правда, сильно засомневался в его целесообразности.

4

Работа в новом центре меня увлекла.
Рядом с клиникой находился пансионат для людей с физическими патологиями, и я почти все время проводил там. Он и стал основным местом моей научной деятельности. Мозговых нарушений я почти не наблюдал – все пациенты были абсолютно адекватны, активны, даже оптимистичны. Единственное, чего я не обнаружил – надежды на будущее. Каждый свой день они проживали как последний, наслаждаясь жизнью, и не думали о том, что случится дальше. Это был их способ защиты перед неотвратимостью умирания. Лия при своей жизни тоже должна была находиться здесь постоянно, но уже через несколько месяцев попросилась на волю. Ее отпустили только по одной причине – явных физических нарушений она не имела.
Особенно меня поразили ритуалы прощания с умирающими. Как правило, это был вечер развлечений – с хорошей едой, воспоминаниями, музыкой и даже танцами. Каждый говорил искренние слова уходящему, и уходящий также искренне благодарил. Никакого сожаления, скорби – ничего, что могло бы испортить последние часы жизни. Скоро я привык к этим ритуалам, стал изучать их. Пришло понимание, что люди с коротким сроком жизни здесь, в закрытом пространстве, создали свою социальную модель поведения, которая помогала им не падать духом перед лицом неумолимой смерти. На первый взгляд, это поведение казалось бессмысленным – как и поведение моей подопечной Евы в далеком прошлом. Но именно эти действия – часто спонтанные – давали таким людям ощущение наполненности жизни. Это были лучшие представители той, другой цивилизации, о которой говорила Анна, я проникся к ним искренним уважением.
После того, как я пережил сумасшедшую любовь к Лие, память о которой вернулась ко мне даже после коррекции, я серьезно задумался об этом феномене. Меня очень сильно интересовали личные взаимоотношения, и скоро я выяснил, что пары, сформировавшиеся в этом тесном обществе, довольно крепкие. Отношение друг к другу в этих парах было нежное, бережное, осознанное. Никого не пугал предстоящий уход партнера, никто не боялся испытать будущую боль потери – они были наполнены счастьем от возможности обладать друг другом то время, которое им было отпущено. Как Лия. Это казалось мне невозможным, потому что сам я до сих пор по ней сильно тосковал.
Через месяц наблюдений и исследований я понял, что снова готов увидеть Лию. Мое отношение к ней изменилось, я по-другому стал ощущать свою собственную боль, как будто смирился. Дождавшись конца рабочего дня, я спустился вниз.
Лия лежала неподвижно, как и месяц назад. И только чуть увеличившийся живот свидетельствовал о том, что плод внутри нее развивается. Воспринимать его как своего ребенка я пока способен не был. Постояв немного возле ее тела, я уже собрался уходить, ругая себя за бессмысленность посещения – мертвый вид Лии убивал во мне память о ней, живой, непосредственной, смеющейся. Я не мог этого вынести и пообещал себе больше сюда не приходить. Все-таки это был самообман. Анна права: Лия – всего лишь объект исследования, не более. Мне надо научиться принимать ее именно такой.
Я почти вышел из помещения, когда что-то привлекло мое внимание. Я замер, оглянулся. Показалось. И вдруг снова – легкий всплеск мозговой активности на мониторе. Не веря своим глазам, я вызвал Анну Васнецову.
– Доктор, я у Лии. На мониторе активность.
– Подождите, Камиль, я сейчас спущусь.
Ожидая Анну, я не мог оторвать взгляда от экрана – кривая дрожала, подскакивала, прыгала вниз, замирала и снова подскакивала. Это означало, что ее мозг работал. Но как?
– Мы это обнаружили месяц назад, после вашего посещения, – Анна торопливо подошла ко мне, – и пока не можем дать внятного объяснения. Да, мозговая активность присутствует. Но очень спонтанная. Последний слабый всплеск зафиксирован две недели назад, потом тишина. И вот сейчас, когда вы пришли, снова.
Я почувствовал, что Анна взволнована, ее дыхание участилось.
– О чем это говорит, как вы думаете?
– Не скажу, надо наблюдать. Я знаю, Камиль, что вам, вопреки вашим ожиданиям, оказалось больно на нее смотреть, но… Это дало результат. Она вас как-то чувствует, воспринимает. Решать вам.
– Хорошо, идите к себе, я останусь здесь.
– Спасибо, вы настоящий ученый, – Анна чуть пожала мне пальцы и ушла.
Я взял стул, сел рядом, заставил себя взять Лию за руку – рука оказалась неожиданно теплой. Я вспомнил, как совсем недавно разговаривал с ней на террасе с китайскими фонариками, осторожно позвал.
– Лия… девочка…
Ничего не изменилось в ее лице, она меня не слышала. Да и как иначе? Кажется, я нафантазировал себе лишнее. Отпустив ее руку, я откинулся в кресле. Лучше бы Лия умерла тогда окончательно. Она все сделала не так, пошла против всех правил. И даже ее беременность была полным нарушением правил. Но, благодаря этому, я сейчас смотрю на нее.
«Нет, хватит! Надо идти. Невыносимо!»
Я ушел, клятвенно пообещав себе больше не проведывать девушку. Ее вид меня угнетал. Но уже на следующий день стал скучать по ней, словно, даже мертвая, Лия постоянно звала меня. Как она тогда говорила? Любовь непреходящая и вечная. В конце концов, наш общий ребенок живой. Не известно, каким он сформируется. Но именно сейчас он внутри ее тела растет, дышит, питается.
Вечером я снова был у Лии. С цветком розы, которую отломал в саду пансионата. С наигранной веселостью я сел рядом.
– Привет, дорогая девочка. Я принес тебе розу. Она красная, очень живая, с легким ароматом, – я осторожно поднес розу к ее лицу, потом положил рядом. – Помнишь, именно такие розы стояли в нашей спальне в ту первую ночь, когда мы прилетели с Романцевских гор?
Монитор ожил, стрелка чуть заплясала, по моей спине прошел холодок.
– Сейчас я здесь, с тобой. Мне сложно, но я привыкну. И постепенно расскажу тебе о всех своих приключениях. Ты потерпи, не торопи меня.
И снова стрелка чуть дрогнула. Мистика какая-то! Возможно, она чувствует мое эмоциональное поле, не более того. Я чуть успокоился.
С этого дня я приходил к Лие почти каждый вечер, если не было тяжелых больных. Приносил цветы. А потом уговорил Ренату Май выписать из Архангельского сонеты Шекспира и роман Даниэля Дефо, стал читать ей вслух. Это примирило меня с неподвижностью Лии, да и само чтение книг увлекло. Когда я сильно уставал, просто рассказывал о себе, держал ее за руку, перебирал тонкие пальчики. На монитор мозговой активности я перестал обращать внимание. Данные были противоречивы, привести их к какому-либо знаменателю оказалось невозможно. Тело Лии реагировало именно на мое появление, и Анна пыталась объяснить это явление сильной эмоциональной привязанностью. Вернее, памятью тела об этой привязанности.
Заваленный новой работой по горло, я не заметил, как пролетело полгода – растущий Лиин живот я воспринимал как должное, и скоро научился разговаривать и со своей будущей дочерью, которая, как ни странно, оказалась абсолютно здоровой.

В тот день звонок Анны оказался неожиданным.
– Камиль, сегодня извлекаем плод. Хотите присутствовать?
Я опешил. Так быстро? Я только научился воспринимать Лию, как новую, неотъемлемую часть себя, и вот – роды. А это значит – смерть.
– Да. Я буду. Когда назначена операция?
– В пять вечера. Шестой блок, восьмая операционная. Приходите заранее, вам надо успеть пройти полное обеззараживание. Это как минимум час.
– Хорошо. Спасибо.
Операцию я не видел – робот заслонил своим корпусом обзор, быстро манипулируя щупальцами над бесчувственным телом. И вот он – первый писк младенца. Мои ладони вспотели, я подошел к боксу, куда уложили орущую девочку. Была она страшненькая, красная, сморщенная, с закрытыми глазенками. Ее кулачки беспомощно сжимались, будто она пыталась защититься, беззубый ротик заходился в крике. Мое сердце сладко заныло – захотелось схватить ребенка, прижать к себе. Это же Лия, живая! Но меня оттеснили, бокс увезли, наступила тишина.
Подошла Анна.
– Камиль, наступило время нашего договора. Рану зашили, тело увезли в лабораторию.
– Когда будет сканирование и отключение от систем жизнеобеспечения?
– Через час.
Этот час был для меня самым долгим за последние месяцы. Я пил кофе, слонялся по коридору, бессмысленно глазел на пластиковые стены, пытаясь понять, где спрятаны осветительные элементы. Перед глазами был новорожденный ребенок – моя дочь. Как изменится моя жизнь после ее появления? Дадут ли мне возможность общаться с ней?
На Земле родители не воспитывали детей, считалось, что профессиональные педагоги сделают это намного лучше. Да и родителями себя никто не считал. После извлечения из капсул дети взращивались в яслях, потом воспитывались в интернатах. Конечно, каждый имел право встречаться со своими детьми, но, насколько мне было известно, никто этим правом не пользовался. Полноценная семья как архаизм давно перестала существовать, трансформировавшись в плоскость необременительного партнерства. И, если я первый из землян попытаюсь стать настоящим родителем, не помешают ли мне?
Меня позвали, указали свободное место за монитором. Сканирование началось.
Это был долгий процесс – сначала анализаторы проверяли состояние того или иного органа, возможность его автономной работы, гормональный фон. Потом показывали в процентом соотношении готовность к жизнеобеспечению тела. Я внимательно наблюдал за монитором. Как ни странно, после беременности все органы ее тела сохранили способность функционировать, полной атрофии не случилось. Это обнадеживало. Оставалось проверить систему кроветворения, ставшей причиной умирания организма. Анализаторы показали пятьдесят восемь процентов автономии. Но это было невозможно! Почти девять месяцев тело девушки существовало искусственно, как могла восстановиться такая работоспособность? Выходит, естественная беременность частично регенерировала все функции? И сейчас, когда вспомогательные системы отключены, ее тело действительно существовало самостоятельно! Непостижимо!
В лаборатории радостно зашумели. Анна подошла ко мне. Впервые я видел ее такой счастливой, возбужденной.
– Помните, вы говорили о неизвестной переменной?
– Да, вынашивание плода.
– Возможно, это наша надежда на будущее. Если люди начнут рожать самостоятельно, генофонд сможет восстановиться. В наших силах сделать роды безболезненными. Кажется, человеческое тело мудрее всех ученых, вместе взятых.
Я не знал, что ей ответить, происходящее казалось нереальным. Эйфория захлестнула меня волной, я боялся поверить увиденному и уже надеялся, что это правда – Лия будет жить! Неужели выход действительно найден? Такая потрясающая регенерация!
Вдруг стрелки на мониторах заплясали с бешеной скоростью, Лия широко открыла глаза – чуть замутненные, с узкими зрачками. Все замерли. Наступила гробовая тишина. Девушка перевела взгляд, увидела меня, лицо ее чуть порозовело, она задышала с усилием.
– Ка-миль…
Я схватил ее за руку, сжал ладошку, сердце мое бешено заколотилось.
– Лия, девочка, ты видишь меня?
Она попыталась улыбнуться, но мышцы лица ее не слушались.
– Ка-миль…, – повторила она и отключилась.
А потом один за другим стали замирать стрелки приборов, свидетельствуя о полном физическом умирании тела, не выдержавшего непосильной нагрузки. Последним остановилось сердце. Все это произошло не более, чем за минуту, никто так и не произнес ни слова. Автоматически включилось искусственное жизнеобеспечение, грудь девушки снова стала мерно подниматься и опускаться. Я внимательно посмотрел в ее бескровное лицо, подошел к пульту управления и обесточил систему. По моему лицу потекли слезы.
Люди в лаборатории зашевелились, стали передвигаться. К мне никто не приблизился, я так и остался стоять в одиночестве. Впрочем, нет, рядом оказалась Анна. Но даже с ней одиночество мне показалось тотальным, вселенским. Будто я остался один в космосе. Навсегда.
Анна коснулась моей руки.
– Камиль, нам пора. Позвольте специалистам заниматься своим делом.
– Да, я понимаю.
Мы ушли. Анна к себе, а я закрылся в своем кабинете и долго сидел за столом, глядя в одну точку. Мыслей не было. Как и желания двигаться. Лия нашла в себе силы посмотреть на меня. В последний раз. И это означало, что даже в коме она была жива – возможно, слышала меня, ощущала мое присутствие. Наверное, радовалась мне. А я проводил с ней слишком мало времени, оставляя лежать в безликом помещении под светом искусственных панелей. Мысль о том, что она постоянно меня ждала, разрывала мое сердце. Но что сейчас сожалеть об этом? Я ученый прежде всего, и то, что произошло, надо теперь исследовать, сделать выводы. И поблагодарить мою Лию за то, что она так нам всем помогла, доказав своим телом, что выход есть. Человечество, возможно, не погибнет. Наша с ней любовь подарила нам всем шанс, пусть и мизерный. Но сколько еще всего предстоит сделать!

5
– Ева, немедленно иди сюда! Зачем ты залезла в куст гортензии?
– Донна Амалия, тут гнездо!
Из разлапистого куста с пышными белыми шапками соцветий показалась веселая веснушчатая мордашка, кудрявые рыжие волосики были всклокочены, в них застряли мелкие веточки.
– Иди ко мне, маленькая негодница, – патронесса, улыбаясь, протянула к ней руки, и девочка побежала на площадку, где по всевозможным игрушечным препятствиям, стайкой лазили, галдели и бегали такие же маленькие дети.
Я только приехал в интернат и, стоя недалеко на аллее, наблюдал за своей дочерью. Она была как две капли воды похожа на мою единственную любовь, обретенную и потерянную пять лет назад. Впрочем, почему потерянную? Вот она – такая же веселая, пухленькая, живая и непосредственная. Патронесса часто мне жаловалась на ее неумную энергию, но без обиды. Здесь моя маленькая Ева, как и все остальные дети, была окружена любовью, вниманием, заботой. И главное – ей было хорошо в этом шумном сообществе подрастающих землян.
Я приезжал каждые выходные, забирал ее к себе домой – теперь это было разрешено. Мы вместе гуляли, ели, играли, учились. Иногда у меня голова шла кругом от вопросов Евы, я безумно уставал и с облегчением водворял ее обратно в воскресенье вечером. Но уже в пятницу мечтал о том, как в моем доме снова наступит беспорядок, и маленькая копия моей Лии произведет разрушения не только в доме, но и в моей голове, заставив мечтать о спокойствии. Это было совершенно новое ощущение – чувствовать себя настоящим отцом. Мечтать о том, как она вырастет. Бояться и переживать за нее. И я был безмерно благодарен судьбе за то, что она подарила возможность оказаться настолько зависимым от этого маленького бесенка.
В прошлом году Анна Васнецова умерла – в полном осознании, пройдя ритуал прощания. Мы с Глебом были самыми близкими участниками ее ритуала, поблагодарили друг друга за работу, общение, помощь. Было больно ее терять, но я уже привык к постоянному присутствию смерти – слишком много пациентов ушло за время моей работы здесь.
Несмотря на смерть Лии, все свое состояние я, вопреки договору, перечислил на счета клиники, это позволило нам серьезно продвинуться вперед. Доктор Рената Май разработала новую программу по реабилитации естественного вынашивания детей. Более того, благодаря мне мы очень успешно разрекламировали совершенно эксклюзивное направление осознанного родительства с точки зрения положительных эмоций. Мои постоянные встречи с дочерью, наблюдения за ее развитием, мое личное участие в ее обучении очень помогли в этом – я на собственном опыте смог обосновать позитивный аспект созависимых отношений между родителем и ребенком. Земляне, уставшие от погони за деньгами, конкуренции в бизнесе и всевозможных тренингов самосовершенствования, вдруг обнаружили новые уникальные возможности испытывать счастье и собственную значимость. Конечно, опыта родительства не было ни у кого. Но патроны и патронессы, про которых никто почти ничего не знал, вдруг оказались обладателями бесценных знаний по педагогике.
Нас услышали.
Владея даром убеждения, мы с Ренатой выступали вместе на конференциях и симпозиумах, иногда просто разрываясь на части, падая с ног от усталости. Те, кто хотели потратить деньги на бессмертие, тратили, их не отговаривали. Невозможно было за такой короткий срок изменить сознание искалеченных комфортом людей. Но генетическую коррекцию плода, наконец, запретили. Это мало помогло, искусственные дети по-прежнему рождались больными, процент здоровых оказался ничтожно мал, и первое время мы сомневались, что получится вырастить новое нормальное поколение. Но нам удалось найти волонтеров – семейные пары, пожелавшие вынашивать своих детей естественным путем. Со временем таких пар становилось больше и больше. Да, я при своей жизни вряд ли увижу тот самый переломный момент, к которому мы все так стремились. Но, по крайней мере, мы теперь знали, что делать дальше, и невообразимыми темпами накапливали данные.
– Папа, папочка, там гнездо…, – малышка уже неслась ко мне с площадки, показывая пухлой ручонкой на куст гортензии.
– Да, милая, мы поищем гнездо у нас в саду. Хочешь?
Я подхватил ее на руки, прижал к себе. Она обняла меня ручонками за шею, зарылась личиком в воротник. Мое сердце сжалось – от любви, жалости, нежности и …страха. Какая же она маленькая, хрупкая, беззащитная! Моя дочь! Разве мог я подумать еще пять лет назад, находясь в зените славы, что это маленькое существо станет моим величайшим наслаждением и открытием?
– А книжку ты мне почитаешь?
– Конечно! Что ты хочешь?
– Шекспира.
– Будет тебе Шекспир.
Я помахал патронессе Амалии рукой, и мы направились к выходу.
Сегодня я с оптимизмом смотрю в будущее, несмотря на свой возраст. И очень надеюсь, что ситуация изменится. Правда, изменится она только тогда, когда люди в большинстве своем перестанут бояться испытывать эмоции. Но до этого пока далеко.
Чуть больше года назад проект бессмертия, на который многие так надеялись и уже вложили немалые деньги, провалился с треском. Нет, поначалу все шло хорошо – введенный животным искусственный гормон продлевал их жизни бесконечно долго, делал активными, позволял производить здоровое потомство. Но, когда была набрана первая группа добровольцев, произошло необратимое – после введения препарата все они погибли в течение месяца, спасти не удалось никого. Это был скандал мирового масштаба, рухнуло несколько финансовых гигантов, вся система омоложения начала резко перестраиваться. Наша новая концепция осознанного родительства пришлась очень кстати – встроилась в образовавшуюся пустоту, словно недостающий пазл в новую картину мира.
А сейчас надо было постепенно выводить человечество из состояния счастливого анабиоза, в которое нас всех загнала современная наука. Я был одним из тех, кто в этом участвовал и преуспел. Ну что же, пришло, наконец, время исправлять собственные ошибки.
Я посмотрел на Еву, которая, словно почувствовав мои мысли, притихла, и держась за мою ладонь, степенно шла рядом.
– Малышка, как ты думаешь, мы это сделаем?
– Обязательно сделаем, папочка, – она посмотрела на меня снизу-вверх глазами матери, ее личико стало предельно серьезным. – Ты возьмешь меня в свои помощницы?
– Да, милая. Самой главной помощницей. Хочешь?
– Хочу.
– Тогда поехали домой. Сегодня снова будем учиться. Начнем с букв и цифр. Повторять, писать, запоминать… А потом почитаем настоящую древнюю книгу о любви. Сонеты Шекспира. Хочешь?
Я с улыбкой посмотрел на свою маленькую дочурку. Она в ответ скорчила мне смешную гримасу.
– Конечно, хочу! Я люблю тебя, папочка!
Это было самое лучшее признание в любви, которое я когда-либо слышал в своей жизни.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *